О

Если сегодня собрать некоторое количество чеченцев и спросить у них — а существует ли в чеченском обществе безусловный моральный авторитет, то собравшиеся приведут, конечно, несколько имен, вспомнят писателя Абузара Айдамирова, кого-то еще. Но такого, чтобы с его безусловностью согласились все, не назовут. Это факт — хотя бы потому, что уже собирали и спрашивали.
И это действительно беда — в современном чеченском обществе нет моральных авторитетов, которым для СССР и для ранней России были, например, Солженицын, или академики Сахаров и Лихачев. Нет в чеченском обществе фигуры, авторитетной для большинства чеченцев.

Что?

А что вообще такое «моральный авторитет» или «совесть нации»? Что это за общественный институт такой?
Политолог Павел Святенков считает, что «это когда определенного человека (писателя, философа, ученого) объявляют конечной инстанцией в вопросах морали, чести и совести».
По мнению философа Артема Марченкова "моральный авторитет является выражением потребности общества в очень разных вещах. «Мы можем говорить о моральном авторитете как о лидере общественного мнения, который, с одной стороны, это мнение выражает (улавливая и оформляя витающие в воздухе общественные настроения, истолковывая обычаи, нормы здравого смысла и др.), с другой — формирует мнение в ситуациях, когда автоматизм традиций не срабатывает, когда обыденно живущий человек обнаруживает себя перед навязанным жизнью выбором и не знает как себя вести, поскольку за каждым вариантом поведения стоят различные моральные нормы и любая из них подсказывает свой сценарий», говорит он.
Ну а если кому ближе технический язык, то моральный авторитет — это эталон, по которому можно откалибровать общество.

Какой?

Марченков так определяет свойства, по которому можно опознать, является тот или иной человек моральным авторитетом: «одно из свойств морального авторитета (свойство само по себе не его, на него проецируют) — его слышат, его готовы слышать. „И еще — моральный авторитет вовсе не обязательно носитель всех мыслимых достоинств, сверх-человек и прочее. Не думаю, что культ старцев в России 19 века имел корнями бессознательное желание быть старцем у всего взрослого населения) То же самое, но в еще более резком виде — феномен юродивых, блаженных“, считает эксперт.

Для чего?

Между тем, „моральный авторитет“ нужен — хотя бы для перспективы и в перспективе. Он нужен, чтобы задать такие рамки морали, с которыми согласились бы все, и стали бы им следовать. Он стал бы моральным арбитром и возможно, что одновременно — представителем всего чеченского народа в мире.
»Как в социологии есть термин «референтной фигуры», «референтной группы» — человек или группа людей, мнение которых значимо для субъекта, с реакциями которых он вольно или невольно сверяет свое поведение… Это могут быть и вымышленные (киногерои, литературные персонажи и так далее), и умершие лица… Если вдуматься, то такой «пантеон» есть у всех", говорит Марченков.

Кто?

Абузар Айдамиров мог стать «совестью нации» не из-за того, что он выступал против власти или был безупречен в обыденной жизни. Это было неважно, важно — он мог говорить то, что думал. Но в своем отечестве пророка нет, да и большое видится на расстоянии.
В свое время таковым виделся политолог Абдурахман Авторханов, но как-то не вышло из него «совести нации». Да и назвать его равноавторитетным было бы сложно. Диссидент и антикоммунист, он был героем борьбы с большевизмом. Но были те, кто ставил ему в вину переход на сторону нацистов. Историк Эдильбек Хасмагомадов считает, что дело даже не в том, что он был антисоветчиком — его образ жизни (партийный деятель, перешедший на противоположную сторону из-за того, что его оторвали от кормушки, обвинив в троцкизме).
Исторически так уж сложилось, что в чеченском обществе моральными авторитетами были шейхи-устазы, говорит Хасмагомадов. Таковыми были Кунта-хаджи, Ташу-хаджи. У них были свои последователи, но и вне этих сообществ они были моральными авторитетами. Потом их не стало. Сейчас чеченское общество более готово к тому, чтобы отказаться от тождества между религиозным и морально-нравственным. Но появись человек, претендующий на моральное лидерство сейчас, он бы не стал тут же востребован обществом. Это можно назвать «общественно-моральной болезнью» (определение Сатарова, данное им современному российскому обществу). Оно и понятно — иные ценности, иные цели — идет восстановление экономики Чечни, но не общества. Но это и очень опасно — как только нация перестает быть способной рождать духовно великих людей, ее конец очевиден.

Как?

Откуда же берется «моральный авторитет»? И какие предпосылки должны сложиться в обществе для его появления?
Думается, что это должен быть человек вне политики. Можно сразу предвидеть некоторые возражения — чеченским духовным лидером кто-то мог бы назвать Рамзана Кадырова. Нет, он — политик-реформатор, но не духовный лидер. Он не мог бы им стать по определению.
Не все с этим согласны. Так, Святенков считает, что рано или поздно «моральный авторитет становится авторитетом политическим». «Совесть нации» — это инстанция, контролирующая человеческое мышление и поступки, диктующая, как должно или не должно поступать и мыслить. При грамотном использовании «совесть нации» имеет власть громадную. При этом — по природе своей абсолютно неподконтрольную. Кто может переизбрать «совесть нации»? Ведь нет даже инстанции, которая ее избирает", пишет он.
По мнению публициста и комиссара движения «Наши» Ражапа Мусаева, «авторитет» должен сплотить вокруг себя национальные надежды, порыв и объединить всех". «Как бы это не звучало, но эту роль сейчас выполняет Рамзан Кадыров, — считает он. — Он политик, не духовный лидер. Но функции и морального лидера общество ему доверяет».
Но это не так. Легко предположить, что пресловутую консолидацию чеченского общества можно достигнуть через институт «моральных авторитетов», но думается, что у них должна быть своя функция.
С этим согласен Артем Марченков. «В сфере морали нет национального измерения. В этом смысле „чеченский моральный авторитет“, сплачивающий нацию вокруг своей символической власти — это выражение-вирус. Когда весь мир переживал за детей в бесланской школе — переживали не за осетинских детей и не за их родителей. Просто любой человек, у которого есть дети, который водил этих детей в школу вдруг представил в этой ситуации себя. И у него сносило голову. Потому что все мы — чеченцы, русские, итальянцы, французы — на уровне повседневных реалий — отцы, матери, братья, друзья, — говорит он. — Собственно, мораль рождается именно там — через размышление над повседневностью, которая не знает абстракций вроде государства, нации, народных масс, социальных классов».

Когда?

Понять «а существует ли в Чечне запрос на появление моральных лидеров» можно, если задаться вопросом, сформулированным Артемом Марченковым — «значит ли это, что чеченское общество прошло фазу переоценки ценностей и готово начать разговор о тех ценностях, которые в бесконечной череде испытаний — „не сгорели“, подтвердили свою прочность и т.д.? Что сейчас, когда есть передышка и признаки нормализации жизни хотя бы на бытовом уровне, просыпается моральное самосознание? И засыпало ли оно?»
«Допустим, я пробую представить себе моральные развилки, на которых мог оказаться житель современной Чечни», говорит он, оговариваясь, что «это вряд ли по-настоящему возможно на расстоянии — не столько географическом, сколько — расстоянии, отличающем опыт людей, находящихся в экстремальных ситуациях и тех, чья мерная повседневность позволяет лишать проблему личного выбора какой-либо эмоциональной остроты».
"К примеру, я мысленно ставлю себя в ситуацию жителя селения Новые Алды… В ситуацию одного из тех людей, что были убиты в ходе зачисток 2000 года или их родственников, дошедших до страсбургского суда в поисках справедливости… Мне страшно. Не в последнюю очередь страшно вот почему: если на моих глазах избивают соседа, друга, родственника — я не могу не вступиться. Иначе — если струшу, сделаю вид, что меня не касается — я потеряю и самоуважение, и уважения в глазах других, важных и дорогих для меня людей. Как потом жить с этим? Да и просто, без «рефлексий» — как инстинктивно, не думая о последствиях не кинутся на помощь тем, кто в беде? С другой стороны… У меня есть своя семья… Я вижу, что военные, ведущие зачистку, мягко говоря, не в себе… Что вступаясь за других, я ставлю под удар «свой мир» — свою семью в первую очередь", рассуждает философ.
"Когда читаю «Вторую чеченскую» Анны Политковской, «полевые репортажи» независимых журналистов, я думаю, что могло выжить в этом аду, какие моральные качества сохранились у людей, которые в течение нескольких лет находились в нечеловеческих условиях — войны, жизни беженца, экономической депрессии… Какие у них могут остаться «моральные авторитеты»? Ведь они — атрибут обыденной жизни, а не логики выживания, которой правит инстинкт самосохранения", говорит Марченков.
Он полагает, что «подобный разговор нужен, прежде всего, не среди жертв войны» (к ним он относит не только жителей Чечни, но и тех военных, чьи души и тела были там искалечены), «а среди тех, кто эту войну начинал, кто был к ней равнодушен».
Пользователь Живого Журнала с ником zhartun предполагает, что «моральный авторитет» — это человек, прошедший через многие испытания, но сохранивший свой стержень". «Как две войны, так и периоды относительных затиший в Чечне — по-моему, испытания еще не закончились. И когда автомат перестанет быть аргументом, а станут ценить слово — тогда носители слова будут что-то значить», считает он.
И кажется, это очень правильно. Слова говорят и на войне — там они тоже немало значат — но нужно, чтобы слово «перевесило» штык.

Тимур Алиев