«Дорожную карту» турецко-армянского сближения можно назвать региональной сенсацией этого года, имеющей резонанс, сопоставимый с грузино-российской войной августа 2008. Собственно говоря, турецкая инициатива оказалась актуализирована как раз в процессе конфликта, и с определенных позиций она может рассматриваться как порождение этой войны: образовавшийся острый разлом в сложившимся более-менее сглаженном постсоветском рельефе безопасности на Южном Кавказе был умело использован турецкой дипломатией для продвижения своих проектов.
В частности, имеется в виду «Платформа стабильности и сотрудничества». Образно говоря, речь скорее идет о названии файла, из которого, при удачном раскладе и «тихой погоде» могут быть инсталлированы различные элементы: например, для загрузки регионального общественно-политического диалога (в том числе по кризисным линиям Москва – Тбилиси и Анкара-Ереван), или могут быть обнаружены элементы для построения региональной кавказской организации по типу «Северного измерения», или могут быть найдены удобные условия для инициатив других партнеров Турции на Кавказе. Если совсем упрощенно, то это предложение к «друзьям и соседям» поговорить о наболевшем в самом общем формате. Результаты этой дипломатии Анкара могла бы использовать в других направлениях: для усиления своего влияния на европейских субъектов и демонстрации своих возможностей перед Вашингтоном.
Анкара не стала ходить вокруг да около с «Платформой стабильности», и после ряда консультаций с партнерами на самом высоком уровне (см. встречи Эрдогана и Путина, Эрдогана и Алиева), прямо решила взяться за свой самый острый вопрос на Кавказе – Армения.
Сразу же сделаем акцент – инициатива по подготовке старта дипломатических и иных отношений с Арменией не отражает консенсуса турецкого общества и ее элит. Более того, является весьма критичной для внутренней политики, а именно уверенного положения «Партии справедливости и развития» Эрдогана на турецком политическом Олимпе. По данным внутритурецкого опроса службы Genar 67,6% респондентов высказались против возможного открытия границы и установления дипломатических отношений с Арменией, в то время как поддерживают эту инициативу лишь 32,4% (данные на 26 апреля 2009). Армянское сближение Анкары может породить не только рост оппозиционных настроений в регионах Турции, но и раскол в самой правящей партии. Для большинства групп турецких элит это неудачный внешнеполитический эксперимент кабинета Эрдогана. Не станем далее развивать эту тему, отметим лишь то, что турецкая внешняя политика, будучи более дисциплинированной и подчиненной одному центру, также как и российская, сталкивается с менее трудными проблемами «ножниц», когда смелая и подчас крутая инициатива оценивается местными политикам и экспертами практически диаметрально. Как и в случае с российской внешней политикой, польза для национальных интересов в сфере бизнеса может разительно не стыковаться с интересами в области безопасности и геополитики. И общая, итоговая линия политики не всегда обнаруживается.
Перейдем к России. В определенной степени это конечно «наша проблематика» - Россия вовлечена в кавказские дела, присутствует на Южном Кавказе, является спонсором карабахского урегулирования, в России проживает громадная диаспора из этого региона, Турция, Армения, Азербайджан – важнейшие партнеры России в регионе и выгодные союзники. Но в то же время, если мы попытаемся разобраться как турецко-армянский процесс влияет на наши национальные интересы в регионе, то четкого ответа мы не найдем просто в виду отсутствия ясного понимания того, что же представляют из себя в долгосрочном плане «наши интересы» за пределами общих положений о защите российских кавказских границ и «мире без войны», зафиксированных в концепции национальной безопасности до 2020 года.
Можно посмотреть шире. Национальный интерес затрагивает или волнует большинство граждан страны. Как мы указали, он наблюдается среди турецких граждан в отношении Армении. В нашем случае, например, тема «Украина», весь комплекс проблем социально-политического развития этой страны, включая положение русскоязычных граждан – без всяких искусственных модуляций и кавычек органично вплетена в ткань общественного пространства России. Мы можем легко обнаружить консенсусное мнение россиян по тем или иным вопросам, связанным с Украиной. Поэтому мы можем говорить о наличии национального интереса России в отношении Украины, пусть не очень зрелого и до сих пор не оформленного в «украинскую стратегию» российской политики. Причем этот интерес может далеко отклоняется в сторону от интересов корпоративных «газовых разборок», а также, например, от классической формулы «вернем Крым». Или, например, Абхазия, опять-таки та страна, в отношении проблем которой мы также можем получить национальный консенсус бизнеса и простых граждан: «рядом Сочи», «была агрессия Грузии» и прочие смысловые позиции мотивирующие общенациональный интерес.
Но в ситуации проблем Южного Кавказа, мы, находясь в России, скорее можем рассуждать лишь о пользе того или иного решения Кремля применительно к задачам узкого профиля: задачам российского ТЭК, «Газпрома», применительно к интересам торговли, развития коммуникаций, применительно к задачам безопасности, в той их части, что связаны с российскими границами (лишь последнее четко отраженно в «Стратегии национальной безопасности до 2020 года»). Можно конечно искусственно свести перечисленные интересы компаний, различных бизнес-групп, региональных политических элит к прямому национальному интересу РФ в этом регионе. Однако, если мы станем на такую позицию, мы не можем честно говорить, что они стыкуются в общую стратегию развития присутствия России на Южном Кавказе, скорее наблюдается лишь их периодическая синхронизация. Сначала виден один мотив, затем другой. В одном случае действия Кремля в регионе мотивированны условно говоря генералитетом, в другом -- бизнесом, причем в одном случае российским бизнесом, в другом их партнеров из сопредельных государств (бизнеса элит и диаспоры Армении или Азербайджана). Отчасти из-за этой размытости отраслевых и клановых интересов мы не видим сформулированной долгой стратегии, сведенной в одну генеральную линию дипломатии.
Даже если у России пока нет общей стратегии в отношении всего региона, мы все равно должны рассматривать турецкую и подобные другие инициативы как вызов российской дипломатии на Кавказе, который надо правильно расшифровать и эффективно ответить. В идеале мы должны определиться – если мы «ЗА» турецкую инициативу, то чем можем поддержать, если «НЕТ», то, что можем предложить партнерам в качестве своей альтернативы. Третий вариант - определить возможные гибкие сценарии эффективного российского реагирования, умещающиеся в пространстве между «да» и «нет».
Но на деле все обстоит по-другому. Наблюдатели и аналитики не могут достоверно определить как будет выстроена линия российской внешней политики в этом регионе.
В качестве показательного примера размытости наших интересов имеет смысл в интернет статье привести такой эпизод. На следующий день после получения информации о наличии «дорожной карты» урегулирования, в «Коммерсанте» выходит грамотная обзорная статья «Ереван и Анкара мирятся за счет России». В самом конце приведена цитата из МИДовского источника газеты, который или неудачно был процитирован или действительно назвал турецкую инициативу «бессодержательной пиар-акцией». Что это за «источник» в МИДе знает только журналист. Как правило, необходимые Кремлю точные формулировки для публикации высокого «мнения» по разным волнующим их вопросам происходят из стен администрации президента или аппарата премьера и рассылаются в газеты обычно агентством «Интерфакс». Есть и другие методы. Что касается высказывания источника «Ъ» то для наблюдателя это как раз пример дезориентации в отсутствии единой линии. И вот почему. Еще одна цитата:
«Вопрос: Как Россия относится к перспективе нормализации армяно–турецких отношений? С.В.Лавров: Прежде всего, это двустороннее дело Армении и Турции. Мы приветствуем любые шаги, которые ведут к нормализации отношений между любыми странами. Из этого будем исходить и желаем успехов на данном направлении».
(Цитата по стенограмме выступления министра иностранных дел РФ Сергея Лаврова по итогам заседания Совета министров иностранных дел организации Черноморского экономического сотрудничества, Ереван, 16 апреля 2009 года (http://www.mid.ru/brp_4.nsf/0/61E8102E1573A8C8C325759A00596DDC)
С определенной долей уверенности можно говорить, что по сути оба из диаметральных высказываний чиновников МИД разного уровня отражают лишь отстранено-прохладное отношение официальной Москвы к этому процессу: не понятно, что с этим делать и каких результатов ждать. В отличие от Анкары, Еревана, Баку, где за региональную дипломатию отвечают иногда буквально жизнью своих политиков, для Москвы и ее политиков эта проблематика на дальнем плане. Причем если в отношении Украины, связанной с Россией живыми корнями данный факт отсутствия стратегии есть проблема и кризис российской внешней политики, то в случае с Южным Кавказом, где Россия лишь «присутствует» в большей или меньшей степени, отсутствие целостной стратегии – на мой взгляд просто констатация факта, негативное значение которого не стоит недооценивать но и не следует преувеличивать.
***
Многие примеры российской политики, которые обычно приводят в доказательство умелой так и менее удачной манипуляции Москвы этим регионом, говорят скорее в пользу отсутствия властного консенсуса в понимании долгосрочных интересов России на Южном Кавказе. При этом, неплохо получается работать с отдельными странами по отдельным проблемам. Но когда мы пытаемся выходить на макро уровень, общая траектория оказывается слишком изломанной и реактивной, чтобы претендовать на стратегию. Понятно, что 1990-е не было плана постепенного и грамотного «отступления» то есть сокращения присутствия вслед за таянием ресурсов поддержки дипломатии, сворачивания российского присутствия на Кавказе, но когда появились финансовые и политические ресурсы, не оказалось плана возвращения. Естественным, своего рода эмпирическим путем обнаружился лишь ресурс совместного бизнеса и капиталов, его по мере сил и используют. Однако, итоговая составляющая многочисленных российских проектов не позволяет говорить о росте политического и геополитического влияния России в регионе. Формально говоря, в 1990-х шанс на увеличение позитивного российского присутствия был выше, но объективная реальность концентрации Кремля на проблемах российского Кавказа замедлила темп российских инициатив, бизнес также развивался сравнительно трудно. По мере продвижения Запада на Кавказ была возможность присоединится к западным проектам, (хотя нас и не ждали особо, но такие возможности были). Нынешние перспективы роста российского влияния южно-кавказскими элитами во многом ставятся от урегулирования их сепаратистских конфликтов. Но возникает вопрос – а каковы собственно те бонусы, которые мы могли получить от этого? Изменение «западного» вектора на «пророссийский»? Но это смешно – ни первого, ни второго вектора не существует в СНГ в принципе, это лишь упрощенная формула для газетных статей. Есть лишь интересы, которые иногда совпадают.
Давайте в общем приближении посмотрим, как Москва реализовывала на Ю.Кавказе интересы (мы не говорим национальные), а просто сопряженные с российскими элитами, группами влияния и крупным бизнесом и каких политических результатов может достичь в будущем, следуя нынешним курсом.
В свое время, экспертами и рядом политиков много говорилось о невыгодных с российской точки зрения маршрутах трубопроводов из Каспия через Ю.Кавказ в обход России. Но в 1990-е реакция власти была «странной», они либо не могли точно спрогнозировать и определить уровень реальной опасности «обходной трубы», не смогли вовремя направить на ее купирование нужное количество средств, либо их считали не столь угрожающими для интересов российского ТЭК, но, следуя принципу меньшего зла средства для долевого закрепления в «антироссийских проектах» так и не были найдены. В итоге нефтепроводы выстроены, а участие российского бизнеса в них отсутствует. Единственная прямая зацепка лишь в газовом бизнесе - доля «Лукойла» в СП «Lukagip» проекта «Шах-Дениз». Игры в «трубопроводные коридоры» приносили лишь осложнения: сначала была реакция игнорирования и неприятия, затем, когда в последние годы центр тяжести геополитики сместился на газ Кремль изменил реакцию «неприятия» на тактику влияния на сырьевые консорциумы (Stаtoil) и выгодных рыночных предложений местной элите (меморандум о закупках экспортных партий азербайджанского газа с 2010 года).
Предположим, что «Газпром» стал бы скупать весь газ со второй стадии «Шах-Дениз». Это приведет к увеличению объема товарооборота. Но только в связи с этим очень трудно говорить о каком-либо существенном радикальном изменении политического климата или продвижении России в этот регион Южного Кавказа.
К примеру, введем в эту формулу проблему Карабаха. И зададим себе вопрос. Если Москва очень серьезно посодействует азербайджанскому варианту решения проблемы – это приведет к радикальному изменению вектора азербайджанского экспорта? Просто в благодарность РФ Азербайджан откажется от Набукко, если этот проект будет доведен до стадии строительства на азербайджанской территории? При наличии ресурсов и времени Набукко и так может быть построен, в независимости от объема решения этого конфликта. Ответ здесь достаточно очевиден. Любое изменение ситуации вокруг Карабаха не будет заслугой и не сможет быть оформлено как «заслуга» одного спонсора урегулирования. Поэтому от решения карабахского вопроса (а он не может быть решен сразу одним росчерком пера, требуется время на построение демилитаризованной зоны в ныне оккупированных района) конфигурация нефтегазового взаимодействия России и Запада с Азербайджаном не изменится. Более того, нефтегазовая игра на Ю.Кавказе в своих основных актах уже сыграна.
Зато, в других сферах взаимодействия, безусловно заметны элементы российского присутствия, которые могут в будущем стать платформой развертывания долгосрочного развития: их легко найти в макроэкономических и инфраструктурных проектах. Некоторые из них обрывочны и рождены «временем бизнеса», некоторые рождены опережающей стратегией. Они есть и в Армении и в Азербайджане, сохранились даже в Грузии. Например, инвестиции ОАО РЖД в Армению в расчете на открытие коммуникаций, проекты бывшего РАО ЕЭС по объединению энергосетей Южного Кавказа и России из расчета роста промышленного производства, прежде всего в Азербайджане. При этом, многие проекты, которые приходиться поддерживать в странах Южного Кавказа если и рентабельны, то по-серьезному не влияют на интересы крупнейших бизнес-групп России, а значит не могут претендовать на первую строку общенационального российского внимания к ним.
Отдельного рассмотрения требуют интересы российских военных и соответственно российской безопасности. На мой взгляд, они отодвинуты на уровень горизонта. Стратегии российского военного присутствия на Южном Кавказе так и не было найдено. Сначала обнулились политические аргументы, позволявшие РФ присутствовать на грузинских базах, затем Москва оказалась в заложниках сильнейшего давления режима Саакашвили, базы свернули. Перемещение части техники на базу Гюмри в Армении вызвало долгоиграющий скандал с Баку.
Справка:
Приблизительный состав российской базы 102-й военной базы в Гюмри (г. Ленинакан). Сформирована на базе 127-й мотострелковой дивизии. В общей сложности на территории Армении находится около 5000 российских военнослужащих, более 70 танков, свыше 160 БТР и БМП, около 90 артсистем, зенитно-ракетный полк, оснащенный комплексами С-300В. Авиационная компонента: база ВВС с 18-ю истребителями МиГ-29 в Эребуни (г. Ереван).
Российская база в Армении имеет сугубо региональный характер. Дело не в том, что она ограничена в своем влиянии, просто российское присутствие в Армении требует пересмотра и модернизации исходя из запроса времени и все более активного развития сотрудничества Армении с НАТО. Российское военное присутствие в Азербайджане ограниченно объектом РЛС «Дарьял» в Габале. Существуют разные оценки будущего РЛС, однако вопрос продления аренды после 2012 года не лежит в плоскости российско-азербайджанских отношений. Скорее это относится к проблеме ясного представления Москвы относительно необходимости ее эксплуатации, а также использования в крупной игре по линии Вашингтона. Касательно того как развитие турецко-армянского диалога повлияет на будущее российского присутствия в Армении есть разные версии. Существует точка зрения, что Анкара может настаивать на выводе российских пограничников с армяно-турецкой границы. Такое может произойти, рано или поздно, учитывая, что присутствие российских пограничников в Армении также как и офицеров космических войск РФ в Азербайджане ограниченно по времени рамками договора.
При позитивном исходе турецко-армянского диалога, наиболее очевидно выигрывают интересы армянского бизнеса, бизнеса диаспоры и смыкающегося с ними российского бизнеса. В первую очередь это приведет к увеличению товарооборота между Арменией и Турцией. Согласно исследованию «Армянской группы международных экономических исследований» проведенному на рубеже 2006 2007 года выигрыш для армянского рынка произойдет за счет сокращения транспортных расходов на импортируемые в страну товары. Сокращение расстояний перевозок на 10% обеспечит увеличение товарооборота на 15%. По данным исследования товарооборот между Арменией и Турцией при закрытой границе в 2005 году составлял не менее $37 млн. (импорт в Армению $34 млн., экспорт - $3 млн.). Перевозки осуществлялся через третьи страны, в частности, через Грузию. По мнению армянских исследователей открытие границы приведет к тому, что показатель импорта из Турции увеличится на 50%, а экспорта - на 88%. В случае открытия таможенного пропускного пункта около Гюмри возникнет перспектива открытия железнодорожного сообщения Карс-Гюмри.
В заключении перейдем к Азербайджану. Это главный узел турецко-армянского урегулирования, ведущий партнер Турции и России на Кавказе. На мой взгляд, изменение расклада сил в треугольнике Турция-Армения-Азербайджан при удачном стечении обстоятельств может дать определенные бонусы, но вряд ли повысит ставки российской игры в регионе. Вот по какой причине. Снова вернемся к тому, что обсуждали выше: перспектива новых российских проектов в Азербайджане косвенно увязана Баку с решением карабахской проблемы. В одиночку решить «Карабах» РФ не может – это вопрос комплексного участия. Координация с США в этом, как и в других вопросах постсоветской повестки у России отсутствует. Выстроить цепочку, при которой Армения начинает процесс освобождения части территорий при постепенном открытии границ со стороны Турции колоссально трудно. Речь идет о том, что необходимо «залакировать» сразу два конфликта между тремя странами.
Но предположим, что такая комбинация обнаруживается. Что потом? Как этим Москва может воспользоваться?
И здесь мы возвращаемся к тому, откуда начали - мы не имеем четкой программы и ресурсов реализации российской стратегии на Ю.Кавказе. Несмотря на опыт грузинской войны, Москва по-прежнему играет выжидательную и в чем-то пассивно-охранительную партию, публично при очень высоких геополитических амбициях. Москве очевидно, что в будущий мирный коридор от Карса через Ереван и Карабах к Баку скорее войдут условно «западные» интересы, нежели условно говоря «российские».
Является ли это тупиком? Вероятно нет. Мы ничего не теряем при новом раскладе – отраслевые интересы российской элиты ТЭК будут сохранены, интересы военных трансформированы, межнациональный бизнес возможно даже получит новый импульс. Если в чистом виде, без влияния Вашингтона, взять турецкую инициативу по диалогу с Арменией, то ее поддержка Москвой укрепит и без того тесные отношения с Анкарой и вряд ли нанесет урон российским проектам в Армении и в Азербайджане.
Александр Караваев