Место Джона Болтона в американском политическом спектре определить нетрудно: консерватор из консерваторов. Правый республиканец, служивший администрации Буша на посту представителя США в ООН, а до этого – в качестве заместителя госсекретаря по контролю над вооружениями, Болтон неизменно отстаивал жесткую линию во внешней политике не просто в непреклонной, но даже в несколько вызывающей манере, не только призывая к решительным мерам против «государств-изгоев», но и не скрывая своего скептического отношения к самому институту ООН.
Характерно, что Болтон никогда не причислял себя к неоконсерваторам. И в самом деле, еще на заре своей политической карьеры получив боевое крещение в рядах «голдуотерской молодежи», он мало напоминает «неоконов», для многих из которых движение направо в свое время начиналось с левой ноги. Это несходство ощущается и сегодня: убежденный приверженец Эдмунда Берка, Джон Болтон абстракциям предпочитает опору на практический опыт, а глобальным планам продвижения демократии – заботу о национальных интересах.
Болтона принято считать сторонником жесткой политики и по отношению к России. Поэтому Русской службе «Голоса Америки» было особенно интересно узнать его мнение о нынешнем курсе Москвы – об августовском конфликте между Россией и Грузией и о последовавшем за ним признания Южной Осетии и Абхазии в качестве независимых государств.
Алексей Пименов: Господин посол, в своей книге «Капитуляция – это не вариант» вы цитируете известную эпиграмму времен второй мировой войны. Находясь с визитом в Вашингтоне, британский политик и дипломат лорд Галифакс шепчет на ухо лорду Кейнсу: «Да, все деньги – у них, зато все мозги – у нас!». И мой первый вопрос к вам касается именно интеллектуального обеспечения внешней политики: почему и сама военная операция, проведенная Россией в Закавказье, и ее последствия оказались столь неожиданными для большинства аналитиков?
Джон Болтон: Да, это был серьезный провал – и в том, что касается сбора информации, и в плане общего представления о том, что происходит в России. Подобного развития событий – и в частности, военного конфликта – не предвидел никто. Как бы ни объяснять причины это акции, она явно была подготовлена заранее. Однако в Вашингтоне такой сценарий даже не обсуждался. Повторяю, это был серьезный просчет, связанный в первую очередь с пониманием самого подхода к решению политических проблем, который сегодня преобладает в Москве.
А.П.: Последствия признания Россией независимости Южной Осетии и Абхазии оцениваются по-разному. По мнению некоторых аналитиков, во многих северокавказских столицах оно будет воспринято как прецедент, открывающий путь к новому параду суверенитетов. Другие, напротив, считают, что оно приведет к укреплению путинского режима. Ваше мнение?
Д.Б.: Насколько мне известно, нападение на Грузию было положительно воспринято значительной частью российского общества. Многие, однако, почувствовали, и другое: появились новые проблемы, и прежде всего – рост напряженности в отношениях с Западом. Три года назад Путин назвал распад СССР самой большой геополитической катастрофой 20 века – и многие в России разделяют это мнение. Зато у других не ремилитаризация общества отнюдь не вызывает восторга; они не хотят, чтобы нападение на Грузию оказалось шагом на пути к другим военным акциям – в Украине или в какой-либо другой части бывшего СССР. Вопрос в том, сколько приверженцев имеет в России первая точка зрения, а сколько – вторая.
Конечно, у путинского курса, направленного на рецентрализацию власти в Кремле и, стало быть, предполагающего военные акции за рубежом, немало сторонников. Однако многим в России памятны и афганская кампания, и война в Чечне. Едва ли этим людям будут по душе новые военные походы – скорее всего, значительно более авантюристичные, чем грузинская кампания.
А.П.: Иными словами, следует ожидать роста оппозиции этому курсу?
Д.Б.: Сейчас трудно предсказать дальнейшее развитие событий. Нам неизвестны намерения Путина. Но не следует забывать, что иногда маленькие войны приводят к большим политическим последствиям.
А.П.: Как вы полагаете, возможно ли после всего случившегося сотрудничество между США и Россией по вопросу об иранской ядерной программе?
Д.Б.: Думаю, что в данном случае все зависит только от России. Если судить по комментариям господина Лаврова, возможности для сотрудничества сейчас нет. Его высказывания допускают лишь одно толкование: хотите сотрудничать с Россией – делайте то, что она хочет, в противном случае сотрудничества не будет. Если это – позиция Москвы, то она и в самом деле мало способствует решению иранской проблемы.
Я хотел бы отметить, что пять лет назад наше сотрудничество было гораздо более тесным, и на мой взгляд, это соответствовало интересам России. Вряд ли Москва заинтересована в том, чтобы Иран обладал ядерным оружием: ведь это означало бы угрозу прежде всего для России. Поэтому сегодня Москва проводит весьма близорукую политику – именно с точки зрения российских национальных интересов.
А.П.: Обратимся теперь к американо-российским отношениям. Как, на ваш взгляд, может измениться политика США по отношению к России в зависимости от результатов президентских выборов?
Д.Б.: Необходимо подчеркнуть, что у сенатора Маккейна весьма негативное отношение к российским военным акциям за границей. Об этом можно было судить по его реакции на российское вторжение в Грузию. О позиции сенатора Обамы судить намного труднее. Что касается его высказываний по грузинскому вопросу, то начал он с весьма путаной позиции, призывая обе стороны к сдержанности и предлагая решить проблему в Совете Безопасности ООН – где Россия обладает правом вето! Зато позднее он занял позицию, очень близкую к позиции Маккейна. Эта эволюция заняла всего пять дней. По-моему, это свидетельствует лишь об одном: предсказать, какую политику он в действительности будет проводить по отношению к России, пока не представляется возможным.
А.П.: Господин посол, вы всегда подчеркиваете различие между вами и неоконсерваторами, многие из которых в прошлом придерживались либеральных или даже левых взглядов. Известно, что для вас на первом месте всегда стояли не глобальные проекты продвижения демократии, а американские национальные интересы. В чем, по вашему мнению, они заключаются сегодня?
Д.Б.: Главные угрозы для США связаны с последствиями распространения оружия массового уничтожения, а также с деятельностью террористических организаций во всем мире. Поэтому я хочу подчеркнуть, что у США и России гораздо большего общего, чем может показаться, и я думаю, что это должны в конце концов понять и в Москве. Иран и Северная Корея, обладающие ядерным оружием, представляют собой большую опасность для России, чем для США. Поэтому я и выступаю за более тесное сотрудничество с Москвой – несмотря на грузинские события и внутреннюю политику, вызывающую ассоциации с царской Россией. Если Россия хочет дистанцироваться от США, то мы не можем запретить ей сделать это. Но, повторяю, я убежден, что это противоречит интересам самой России