К столетию со дня рождения Абдурахмана Авторханова, ученого и исследователя-советолога
Абдурахман Авторханов - один из крупнейших исследователей советского государства, правопреемника Российской империи. Его труды оказывали и оказывают большое влияние на развитие политической мысли в мире. Он, без преувеличения, является одним из основоположников целого направления в политической науке, именуемого советологией. С его именем связано наиболее фундаментальное исследование Советского Союза как системы тотального насилия над каждым человеком, отдельно взятым, и над всеми народами, взятыми вместе.
Еще в недавнем прошлом не только читать книги Авторханова, но даже и говорить о них вслух считалось большим вольнодумством, граничащим с тяжким преступлением, чуть ли не изменой Родине, за которую полагалась по советским законам высшая мера наказания. По этой причине его имя произносилось лишь в потайных собраниях ярых врагов советской власти, а в народе - только шепотом. В советское время его считали предателем, солдатом, перешедшим во время войны на сторону врага. А на самом-то деле он никогда не служил в армии. Авторханов был номенклатурным работником ЦК ВКП(б). В 1937 году окончил Институт красной профессуры в Москве. Специализировался по русской истории. В 1937 году был арестован как враг народа (заодно со всеми чеченцами и ингушами, которые в то время занимали мало-мальски значимый пост в советской и партийной структуре). По распоряжению Верховного суда РСФСР был в 1942 освобожден, а в 1943 эмигрировал из СССР.
Перебравшись в Германию, Авторханов составил свой Меморандум о геноциде над народами Кавказа, который он вместе с Декларацией другого апологета чеченской независимости Хасана Исраилова подал в 1948 году в ООН. Вот что писалось в Декларации: «Уже двадцать лет, как советская власть ведет войну против моего народа, уничтожая его по частям - то как кулаков и мулл, то как «бандитов» и «буржуазных националистов». Теперь я убедился, что война ведется на истребление всего народа. Поэтому я решил встать во главе Освободительной войны моего народа...». Декларация была написана Исраиловым задолго до начала войны, в ответ на то, как в обкоме партии ему предложили после его очередного освобождения из тюрьмы восстановиться в партии. Как известно, в итоге Сталин «наказал» за мнимое предательство весь народ Чечни, а также Ингушетии, Карачая, Балкарии и многие другие. Авторханов пишет: «Ликвидируя Чечено-Ингушскую республику и депортируя ее народ в Среднюю Азию, советское правительство утверждало, что это делается потому, что чечено-ингушский народ во время войны коллаборировал с немцами, между тем все знают, что ноги немецкого солдата на чечено-ингушской земле вообще не было. Чечено-ингуши восстали еще в то время, когда Сталин снабжал Гитлера стратегическим сырьем, согласно пакту Риббентропа-Молотова для ведения войны против Запада и, как оказалось, для ее подготовки против самого Советского Союза».
Запрет с книг Авторханова, которые имели огромный успех у читателей и были переведены на многие языки мира, в Советском Союзе не был снят даже после смерти Сталина - ни в пору оттепели времен правления Хрущева, ни в годы руководства советской империей Брежневым. Правители СССР, отгораживаясь от всего остального мира железным занавесом, не столько боялись развращающегося влияния западного образа жизни на советский народ, сколько того, что тот же народ, которого они держат в черном теле, узнает правду о самом себе, всмотревшись в чужие зеркала. Это было смерти подобно для партийной верхушки, которая и после смерти Сталина и всего ленинского окружения продолжала по инерции цепляться за власть. Если Сталину, как одному из авторов и создателей безгранично жестокого и могущественного пресса угнетения, приносила нечеловеческое удовлетворение слаженная работа данного механизма, то его наследники, получившие все это в свое владение, несколько опешили от неожиданно открывшихся перед ними возможностей, от безграничной власти, позволявшей производить безграничный произвол над всем и вся.
А она - эта власть, подобно гигантским мельничным жерновам, крошившая людей целыми народами, оставшаяся без своего мельника - смуглого тщедушного усатого старика - еще на какое-то время, по набранному большому заряду инерции, работала. Перемалывала зерна, поданные в бункер, в муку, в «лагерную пыль», как тогда любили говорить, не останавливаясь, пока река злобы людской, крутившая ее приводным колесом, не обмелела совсем. Если все, что происходило до смерти Сталина, ужасало своей жестокостью, то происходившее после смерти Сталина, удивляло своей примитивной бессмысленностью. А происходило вот что: каждый человек и каждый народ по отдельности, все люди и все народы вместе, за исключением единиц, входившие в то сталинское государство, как волы, приученные ходит по бразде, гнули свои спины перед пугалами огородными, оставленными после себя тем усатым мельником, еще почти полста лет, делаясь покладистыми от одного воспоминания о прошлом - вот о чем книги Абдурахмана Авторханова. Вот о чем рассказывало его зеркало, главными принципами которого, вопреки всему, оставались принципы свободы, справедливости и милосердия. Он говорит нам о днях всеобщего помутнения разума, царившего в течение долгого времени на бескрайних просторах бывшей великой страны. Великой, к сожалению, страданиями и злом, причиненных народам, проживавшим на этих просторах.
Сегодня будто нет запретов в постсоветских государствах на творческое наследие Авторханова, но тем не менее, оно как бы и не стало доступным широкому читателю. Непонятно, почему так происходит? Либо этому оказывают противодействие реваншисты, еще не переставшие питать надежды на реставрации империи в его прошлых границах, либо запачканные репрессиями люди не ушли из власти, либо сама тема перестала привлекать к себе интерес общества. Но оно просто необходимо для того, чтобы кровавая история самой жестокой и самой последней империи больше никогда не повторялась на землях, ныне свободных от нее. Любая империя прошлого, в том числе и советская, разными средствами и методами удерживала колонизированные народы в своих границах и заставляла эти народы работать на нее и защищать свои имперские интересы, идущие вразрез с их национальными.
Зная, насколько важное значение имеет данный вопрос в общественно-политическом устройстве советской империи, Авторханов в первых же страницах своей книги «Империя Кремля», посвященной национальной политике в СССР, пишет: «После Второй мировой войны уцелела только одна мировая империя - это советская империя. Главных причин (ее долгожительства) тут, на мой взгляд, три: первая причина лежит в абсолютном совершенстве военно-полицейского управления советской империей, когда каждый житель от рождения до могилы находится под тотальным полицейским надзором. Вторая причина лежит в научно разработанной системе превентивного, выборочного, но систематического террора против проявления индивидуального или группового политического инакомыслия. Третья причина лежит в политической природе советской правительственной системы, при которой интересы удержания власти партией ставятся выше не только интересов личности, но и выше интересов социальных групп, классов и даже целых народов, что доказали коллективизация, индустриализация и геноцид малых народов во время войны».
Абдурахман Авторханов родился в старинном чеченском селе Лаха Невре, расположенном на берегу Терека. Напротив его родного села, на левом берегу реки, стояла казачья станица - Наурская, в которой проживали, по его словам, «гребенские казаки (староверы), бежавшие на Терек от крепостного права и религиозного преследования». Как и большинство жителей притеречного района Чечни, которых царские оккупационные власти называли «мирными» чеченцами, Авторханов в начале своей публицистической деятельности придерживался мнения, что для полноценной жизни чеченского народа достаточно и той меры свободы, которую он получает из рук колонизаторов. Но как истинный сын своего народа он не мог не быть солидарным с абсолютным большинством своих собратьев, отнесенных захватчиками к категории «немирных», которые ни при каких обстоятельствах не хотели поступиться своими свободами. Эти две позиции, два принципа, радикально противоположные друг к другу, что бы ни говорили, проистекая непосредственно из народной почвы, легли в основу взгляда Авторханова на окружающее и в основу его критериев оценки процессов, происходящих в мире. В данном синтезе позиция «мирного» чеченца, признающего возможным в той или иной мере ограничение своей свободы соседней империей, играла определяющую роль в сознании Авторханова на раннем этапе его публицистической деятельности, а позиция «немирного» чеченца в это время находилась в слабой оппозиции к первой. Но суровая реальность советской империи, устроившей кровавый гнет и произвол не только над лояльными и нелояльными к ней гражданами, но и над целыми народами, входившими в нее, заставила Авторханова пересмотреть свои приоритеты. Он все больше начал склоняться к взглядам и ценностям «немирных» чеченцев, о которых Семен Броневский писал в начале ХVIII века «...только чеченцы отличаются от всех кавказских народов оплошным непредвидением, ведущим их к явной гибели. Чеченцы так обуяли в злодействе, что никого не щадят и не помышляют о будущем». Интересная была логика у этого историка, который, будучи справедливым и милосердным к себе подобным и будучи объективным к предмету своего исследования, как ученый, должен был бы написать вместо приведенного нами суждения другое, более конкретно и ясно выражающее существо дело. Например, следующее: «Чеченцы отличаются от других народов Кавказа тем, что не при каких угрозах, ведущих их к явной гибели, они не желают отказываться от свободы и независимости своей. Ими так овладела идея свободы, что на пути к ней, они не проявляют никакой пощады к врагу и не помышляют о своем будущем без нее». Дело ведь совсем не в том, что какой-то проимперски настроенный историк, мягко сказать, был необъективным к предмету своего исследования, а в другом, что приведенное нами его суждение, к большому несчастью самого чеченского народа, полностью совпадало с действующей в то время точкой зрения государственной идеологии империи, которая была достаточно четко сформулирована в письме Николая 1 к генералу Паскевичу, подавившему польское восстание 1831 года. И так в этом письме император писал: «После того, как выполнена и эта задача, задача покорения Армянского нагорья, предстоит вам другая задача, в моих глазах не менее важная, а в рассуждении прямых польз гораздо важнейшая, - это покорение горских народов или истребление непокорных». Вот из какой логики исходили Броневский и ему подобные, когда они отстаивание чеченцами своей свободы и своей земли оценивали как ошибку, а к истреблению неуступчивого чеченского населения относились как к правомерной исторической неизбежности. Не честнее ли было бы называть отстаивание свободы характеризовать как безусловное право народа, а геноцид, как преступное и богопротивное действо? Но в жизни империи все происходило иначе, и ему, видно, как «патриоту», нельзя было находиться вне русла ее политики. Нельзя думать, что это было в интересах самого русского народа, который, чем больше он захватывал чужие территории и чем больше порабощал соседние народы, тем больше терял свои духовные богатства (принципы и ценности духовного плана). Говоря так, мы имеем в виду ту часть населения русского народа, которая была привлечена к формированию имперской идеологии и проведению ее в жизнь. Радикальные изменения, происходившие в сознании небольшой части народа, принимавшей участие в захватах и аннексиях чужих земель, не могли не привести само русское общество к переосмыслению своих этических принципов в сторону обесценивания их. Разве октябрьский переворот, уничтожение церквей и массовые репрессии - не следствие этих моральных травм? Моральная девальвация сделала возможными самые невероятные по своей бесчеловечности и масштабу насильственные действия. И они не заставили себя долго ждать. Разразилась Октябрьская революция, которая привела к власти в огромном государстве людей, не имеющих в своем сознании никаких убеждений морального и религиозного порядка.
Правда и то, что те люди со своим нигилизмом к человеческим ценностям были чуждыми основной части российского общества того времени. Но говорят - добро пассивно, а зло - активно. По этой схеме адепты империи, в течение долгого времени удовлетворявшие свою потребность в звериной агрессии, направляя ее против инородцев, решили: раз нет ни бога, ни священных ценностей, им ничего не мешает направить свое «прогрессивно-агрессивное насилие» против своих, не только низводя ценность человеческой жизни до уровня цифр и приказов, но и уничтожая всякую «иллюзию» о ценностях из общественного сознания.
В таких условиях, обозначая предпосылки произошедшего несчастья вселенского масштаба, в пору было вспомнить призыв Чернышевского, напечатанный в «Колоколе» Герцена от 1 марта 1860 года, год спустя после пленения имама Шамиля, в котором Русь звалась к топору. В то время этот призыв, должно быть, казался романтической метафорой. «Как же так, - видно, думали государственные мужи России того времени, читая «бредни» Чернышевского, - разве мы не справимся со своими темными мужиками в своих губерниях, когда силой оружия подчиняем себе сопредельные народы - малые и большие?». Но давая знать, что призыв Чернышевского не был случайностью, а «социальным заказом», сформированным самой имперской действительностью России, Петр Заичневский развил тему топора и крови во имя «...славного будущего России, которой выпало на долю первой осуществить великое дело социализма».
Затем явился к народу Сергей Нечаев (1848-1883), писавший в своем «Катехизисе революционера», что «труд (в создаваемом им обществе) обязателен под угрозой смерти, [и здесь] царствует дисциплина палки». По поводу которой Маркс восклицал: «Какой прекрасный образец казарменного коммунизма! Все тут есть: общие столовые и общие спальни, оценщики и конторы, регламентирующие воспитание, производство, потребление, словом, всю общественную деятельность, и во главе всего этого в качестве руководителя безымянный и никому не известный «Наш Комитет». Но лучше Маркса о Нечаеве и его революционной теории может сказать только сам Нечаев, который, к примеру, в разных пунктах своего Катехизиса пишет: «Все это поганое общество должно быть раздроблено на несколько категорий. Первая категория - неотлагаемо осужденных на смерть; вторая категория должна состоять из людей, которым даруют только временную жизнь, чтобы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта; сплотить этот мир в одну непобедимую, всесокрушающую силу - вот вся наша организация, конспирация, задача». В ряду грозных предтеч большевиков, которым не было конца в России, особое место занимает Петр Ткачев, которым восхищался сам Ленин, когда писал: «Подготовленная проповедью Ткачева и осуществленная посредством «устрашающего» и действительно устрашающего террора попытка захватить власть - была величественна». И наконец, создавая портрет Ленина, создателя советской империи, Авторханов пишет: «Если бы Ленин составил свой собственный «Катехизис революционера», то в него, несомненно, вошли бы следующие принципы другой предтечи большевиков - Михаила Бакунина - «Страсть к разрушению - есть в то же время творческая страсть»; «Идея Бога есть самое решительное отрицание человеческой свободы и приводит неизбежно к рабству людей в теории и на практике». «Высоко и прекрасно взойдет в Москве созвездие революции из моря крови и огня и станет путеводной звездой для блага всего человечества», - резюмирует Авторханов.
Ни Русь Чернышевского, готовая прибегнуть к топору; ни труд под угрозой смерти, ни дисциплина из-под палки, ни неотлагаемо осужденные на смерть, ни временно дарованные жизнью, обязанные сплотить этот мир в одну непобедимую и несокрушимую силу Заичневского; ни заговор Ткачева, осуществляемый во имя захвата власти в государстве через террор и ради террора своего собственного народа, ни путеводная звезда Бакунина, встающая из моря крови и огня для блага человечества, - ничто не пропало даром в российской истории.
И, более того, все это легло в основу революции в России, которая, на наш взгляд, была способна победить даже и без помощи со стороны кайзеровской Германии и ее агента Парвуса. Авторханов в своей книге «Ленин в судьбах России» отводит большое место исследованию проблемы, какое воздействие оказали работы отечественных и международных революционеров на Ленина как на создателя советского государства и что нового он сам внес в революцию от себя. Он скрупулезно описывает все действия Ленина, совершенные им до и после захвата власти. К примеру, одним из важнейших его поступков он считает создание двух «важнейших механизмов диктатуры: цензуры для уничтожения свободы слова и политической полиции с чрезвычайными правами для уничтожения «врагов народа» без суда и следствия». Но Ленин и представить себе не мог тогда, что Сталин, развивая этот принцип или доведя его до совершенства, «врагами народа» назовет целые народы и подпишет им приговор, по которому они должны были быть высланы со своей земли со всеми вытекающими последствиями из этого - массовым мором от голода, холода, грязи, расстрелами и, наконец, самым страшным орудием - человеческим бездушием. Вторым поступком Ленина по значимости, по мнению Авторханова, является ликвидация свободного рынка и создание на его месте нового учреждения, не имеющего никакого отношения к экономике создающей, но имеющее прямое отношению к разрушению экономики и грабежу производителей.
Сразу же, почти на второй день после победы революции, 10 ноября 1917 года, Ленин специальным декретом запрещает выпуск либерально-демократических газет и журналов, а затем, через шесть дней, были запрещены и социалистические. «Через дней двенадцать после победы Октябрьской революции Максим Горький писал в своей газете «Новая жизнь» следующее: «Ленин, Троцкий и сопутствующие им уже отравились ядом власти, о чем свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей сумме прав, за торжество которых боролась демократия. Слепые фанатики и бессовестные авантюристы, сломя голову, мчатся, якобы по пути «социальной революции» - на самом деле этот путь к анархии, к гибели пролетариата и революции». Когда Мясников, бывший командующий большевистским фронтом, писавший в своей брошюре, что «у нас куча безобразий и злоупотреблений: нужна свобода их разоблачать», попросил Ленина ликвидировать цензуру, то он ответил ему: «Мы самоубийством кончать не желаем, и поэтому этого не сделаем». Введя цензуру против свободы слова и создав политическую полицию с чрезвычайными полномочиями, Ленин окончательно уничтожил демократию в России, чтобы построить социализм, в котором должен быть узаконен «труд под угрозой смерти и царства дисциплины палки» по Заичневскому. Было непонятно, во благо кого и чего это делалось. Ведь «защищаемые» большевиками слои пострадали от них не меньше, чем преследуемые, а с моральной точки зрения - даже много больше.
Но Ленин, как писал Авторханов, «на IХ съезде объявил свой собственный пресловутый «демократический централизм» - допотопным и устарелым, а тех, кто его все еще проповедовал - идиотами». Лидер «децистов» Осинский сказал, что видит в постановке вопроса Лениным весьма опасную тенденцию, он боялся, что «диктатуру пролетариата мы превратим в единоличную власть диктатора». Осинский даже назвал трех кандидатов в потенциальные диктаторы: Ленина, Троцкого и Сталина. Заметьте, это было в 1920 году. Но Ленин утверждал: «Волю класса иногда осуществляет диктатор, который иногда один более сделает и часто более необходим». Идя на все эти меры, вождь мирового пролетариата дал все основания считать, во-первых, что все его революционные принципы имели тактический характер, во-вторых, что нет никаких величин в государстве, с чьим мнением он бы стал считаться отныне. Ни народы, ни классы, ни религиозные и нравственные ценности не были указом пролетарскому вождю. Сильнее его оказалась лишь болезнь и приставленные «заботливым» Сталиным врачи. «Надо поощрять энергию и массовидность террора», - писал Ленин Зиновьеву в связи с убийством Володарского. В итоге его письмо съезду, где он, возможно, частично осознал, какого монстра породил, Сталин просто засекретил.
Ярким примером, говорящим о том, что Ленин ни во что не ставил национальные чувства окружающих его людей и народы, входящие в советскую империю, являлось то, как он без всяких опасений «провел своеобразное разделение труда между своими сторонниками в партии», согласно которому русские большевики должны были проповедовать «право нерусских народов на самоопределение», а большевики нерусской национальности, наоборот, должны были писать и настаивать на праве нерусских народов «присоединяться» к России. Когда Ленину указали на эту его двойную игру в национальном вопросе, то он невозмутимо отвечал: «Люди, не вдумавшись в вопрос, находят «противоречивым», чтобы социал-демократы угнетающих наций настаивали на «свободе отделения», а социал-демократы угнетенных наций - «на свободе соединения». Но небольшие размышления показывают, что иного пути к интернационализму и слиянию наций, иного пути к этой цели от данного положения нет и быть не может». «В этом тезисе «слияния наций», - говорит Авторханов, - заключается истинная и конечная цель Ленина. Он хочет слить нерусские народы с русским народом, чтобы искусственно создать один единый народ с единым языком». Ленин так и писал: «Разграничение наций в пределах одного государства вредно, и мы, марксисты, стремимся сблизить и слить их». Самое интересное и удивительное в высказываниях Ленина заключается не в том, что он мог додуматься до такого, а в том, что он смел такое навязывать всей большевистской партии, состоящей из людей разных национальностей, чтобы те отказались от своих корней. Бог, говорят, создал людей и народов разными, дав каждому свой язык, свое лицо, свой характер и свой темперамент, чтобы они познавали друг друга. Но что хотел Ленин? Неужели он желал раз и навсегда отбить интерес у народов друг к другу, который строится на различиях? Да, несомненно, в этом и состоял его замысел, которого, к счастью или к несчастью нашему, ему не позволено было воплотить в жизнь. За его спиной с ядом или без, с топором над его головой или без топора стояла не менее иррациональная фигура с человеческим обликом, которая выхватила из его кровавых рук вожжи террора, чтобы закончить эту работу. И имя этой фигуры, таинственной и мрачной, было Сталин.
Сталин, который даже для Ленина, создавшего свою теорию из изнанки человеческого сознания, вел себя странно и непредсказуемо. Сталин, как законченный уголовник, расстреливавший и того, кто не выполнил его приказ, и того, кто выполнил приказ, и даже того, кто застрелил их обоих, выполняя приказ. Таким образом, он достиг невиданной эффективности власти через террор, террор, не знающий жалости ни к людям, ни к народам. Террор, не ведающий никаких различий между мужчинами и женщинами, детьми и стариками.
Дело даже дошло до того, что никто в этом огромном государстве не имел возможности считать себя не виноватым. Все были виноваты и все заслуживали по меньшей мере расстрела. «Кто дышал этим воздухом, тот погиб, даже если случайно сохранил жизнь. Мертвые есть мертвые, но все остальные - палачи, идеологи, пособники, восхвалители, закрывшие глаза и умывшие руки, и даже те, кто по ночам скрежетал зубами, - все они жертвы террора. Каждый слой населения, в зависимости от того, как на него направлен удар, переболел своей формой страшной болезни, вызываемой террором», - писал Мандельштам в своих «Воспоминаниях». Вот такой и была эта диктатура пролетариата в действии, не ограниченная никакими законами и правилами, непосредственно опирающаяся на насилие власти, как и хотел Ленин. Ленин, говоривший: «К нашей цели ведет только сокрытие наших стратегических замыслов»; Ленин, проповедовавший «утонченное коварство и заведомую ложь» для достижения диктатуры пролетариата; Ленин, достигнувший диктатуры пролетариата и сделавший все для принятия «окончательного решения» о национально-государственном строительстве на землях, где проживали нерусские народы. Хотя поначалу все было почти приемлемо (ведь это была тактика): «политика царизма состояла в том, чтобы убить среди них (народов) зачатки всякой государственности, калечить культуру, стеснять их язык, русифицировать их... Задача партии состоит в том, чтобы помочь трудовым массам нерусских народов догнать ушедшую вперед центральную Россию, помочь им: а) развить и укрепить у себя советскую государственность в формах, соответствующих национально-бытовым условиям этих народов; б) развить и укрепить у себя действующие на родном языке - суд, администрацию, органы хозяйства, органы власти, составленные из людей местных; в) развить у себя прессу, школу, театр... на родном языке». Поняв эти решения буквально, национальные республики приступили к возрождению национальной культуры, науки, искусства, национальной экономики... «Вот тогда советский тоталитарный империализм показал свое истинное лицо...», - пишет Авторханов, имея в виду, что центральная власть, объявив программу о «коренизации» местных властных структур, для дальнейшего национального возрождения, дала выдвинуться национальным элитам во власть, а потом, обвинив их во всяких неблаговидных «национализмах», разгромила, преподав «малым» народам устрашающий урок. В числе разгромленных были «национал-уклонисты» Грузии, «боротьбисты» Украины, пантюркисты Туркестана, Башкирии и Татарстана, «национал-буржуи» Кавказа, «нацдемовцы» Белоруссии.
Что ни говори, резолюция
Х съезда партии сыграла свою величайшую провокационную роль - она дала проявить себе представителям национальной интеллигенции, носителю национальной идеи, чтобы ее всю ликвидировать. Таким образом, ликвидировались не только зачатки культуры и государственности в национальных республиках, но и носители таких идей, то есть сама почва, на которой зиждется национальная культура и государственность. И неудивительно, что национальный вопрос после произошедших событий стал «побочным» вопросом революционной стратегии по Ленину, а по Сталину - «частью» общего вопроса о пролетарской революции. И вот в рамках этого общего вопроса большевистская партия, под «мудрым» руководством Сталина, «инородца, всегда пересиливающего по части настроения истинно русского», под предлогом сплошной коллективизации проводит массовое убийство крестьян, под предлогом индустриализации - массовое убийство рабочих, под предлогом возрождения национальных культур - убивает национальную интеллигенцию, под предлогом борьбы с реакционным духовенством - проводит убийство духовенства, под предлогом борьбы с «великорусским шовинизмом» - массовое убийство русского народа, под предлогом борьбы с местным национализмом - массовое убийство инородцев.
После таких массированных зачисток, укрепившись во власти, большевики заявили, что они признают не самоопределение народов, но признают самоопределение трудящихся, подразумевая под этим понятием безвольный пролетариат. Таким образом, судьба народа отдавалась в руки одной из его части, а то и в большей степени, не самой разумной части. Отдавалась, наперед зная, что пролетариат ее не возьмет, а если даже и возьмет, то вследствие своей неподготовленности не сможет распорядиться ею должным образом. Из истории Советского Союза мы знаем, что вопрос о национальном самоопределении никогда не занимал исключительно «трудящихся». Он всегда был вопросом всего народа, даже если выразителем его была национальная элита. Авторханов говорит: «...При каждом столкновении коммунизма с национализмом побеждал национализм, если его не подавляли танками, как в Восточном Берлине в 1953 году, в Венгрии в 1956 году, в Чехословакии в 1968 году. Внутри советской империи, где с начала 30-х годов местный национализм был объявлен главной опасностью, в столкновении между коммунизмом и национализмом физически побеждал коммунизм, но духовно - местный патриотизм. Доказательства? При тридцатилетнем господстве Сталина не проходило и года, чтобы не было чисток в мусульманских республиках от «буржуазных националистов», «пантюркистов», «панисламистов».
Ярким свидетельством, говорящим о кричащем неблагополучии, царившем в национальных отношениях в Советском Союзе, явилась многотысячная демонстрация казахских студентов, произошедшая 35 лет спустя после смерти Сталина. Студенты выкрикивали лозунги в защиту прав своей нации, против ее денационализации, против назначения русского бюрократа главой Казахстана. Молодые люди, вышедшие на главную площадь Алма-Аты, решительно заявили всей правящей верхушке Советского Союза, что их больше не удовлетворяет видимость своего благополучия, которой привыкли довольствоваться их родители. Их теперь устраивало только то благополучие, которое всецело зависело от них самих, не ущемляющее их чувство национального достоинства. А это было беспрецедентным заявлением в новой советской истории, в котором была очевидна воля народа на независимость. Оно (заявление) показало возросший уровень политического самосознания казахстанцев, их готовность жертвовать своею жизнью во имя общего блага. 16 декабря, день, когда состоялась политическая демонстрация, по праву назван Днем независимости Казахстана.
Читая книги Абдурахмана Авторханова, трудно поверить тому, что народы, входившие в Советский Союз, испытав такой террор и насилие, смогли сохранить в себе свою память и свои духовные ценности. Слава Всевышнему, что смогли, и смогли по большей части из-за Его милости, наделившей их неистребимой тягой к свету и милосердию. Завершая наш разговор об Авторханове, хочется сказать, что все его книги пронизаны желанием уберечь человечество и в первую очередь народы, входившие в состав Советского Союза, от насилия и страха. От насилия и страха, источником которых может сделаться любое государство, когда ему его граждане ради призрачных целей позволяют ограничивать себя в своих естественных правах и свободах.
Мадула Зевриев, писатель