Если ранним утром 3 ноября станет известно, что Джордж Буш одержал победу на выборах, то можно будет констатировать, что 7 из 10 президентских выборов выиграли уроженцы Южной Калифорнии и Техаса, при этом все - республиканцы. В трех случаях победное слово оставалось за демократами из Джорджии и Арканзаса.
Восход Крайнего Юга Америки одновременно является причиной и следствием подъема консерватизма в стране, начавшегося в 1964 году, как не парадоксально это звучит, с сокрушительного поражения Барри Голдуотера из Аризоны - претендента на президентский пост от партии большинства и второго со времен окончания Гражданской войны в США представителя Крайнего Юга. За четыре года до этого такая же участь постигла Ричарда Никсона. Кампания Голдуотера продемонстрировала, тем не менее, первые признаки пробуждения массового движения: если предвыборная кампания Никсона привлекла под свои знамена 50 000 сторонников, сделавших индивидуальные добровольные взносы, то в кампании Голдвотера приняло участие уже 650 000 человек.
40-летнему восхождению американского консерватизма, являющемуся сегодня доминирующей идеологией, посвящен самый яркий политический бестселлер последних лет «Правильная нация» (английское наименование книги основано на игре слов, поэтому читателю предлагается двоякая интерпретация – «Правильная нация»/«Правая нация»). Авторы книги, англичане Джон Миклесвейт и Эдриан Вулдридж, работающие в журнале The Economist, наглядно доказывают, что консерватизм имеет два истока, первый из которых - это его соответствие традиционным американским ценностям, особенно чрезмерной религиозности нации, и второй – развитая инфраструктура аналитических центров и прочих институтов, которая подчеркивает это соответствие.
Либералы, которые теперь с запозданием пытаются перенять эту инфраструктуру, полагали, что у них не было в ней необходимости, поскольку они имели в своем распоряжении университеты и ведущие средства массовой информации. Однако первые были отодвинуты на задний план по своей глупости, а последние – в силу своей ограниченности и рожденной высокими технологиями конкуренцией.
Либералы самонадеянно верили в то, что выражение «консервативный мыслитель» - это оксиморон, т.е. взаимоисключающие понятия. На протяжении долгих лет, за которые сменилось ни одно поколение, престиж либерального ярлыка был настолько велик, что Герберт Хувер называл себя «истинным либералом», а Дуайт Эйзенхауэр заявлял, что сокращение федеральных расходов на образование ударит по «каждому либералу, включая меня».
Апогей либерализма настал с приходом Линдона Джонсона, который в ходе предвыборной кампании, где его оппонентом был Голдуотер, провозгласил: «Мы за многие вещи, и мы против очень немногих вещей». Шанс, который дала либерализму ошеломляющая победа Джонсона, стал губительным – либеральное большинство в Конгрессе, страдающее безудержным стремлением принимать законы.
Спустя 40 лет лишь одна треть демократов называет себя либералами, в то время как две трети республиканцев причисляет себя к консерваторам. Вероятно, этим и объясняется наблюдение, сделанное Миклесвейтом и Вулдриджем в отношении президентства Клинтона: «Ответом на молитвы Америки левого толка стал самый талантливый политик поколения, долгий период мира и процветания и целая череда грубых ошибок республиканцев, а повестка дня опять качнулась вправо. Самые значительные достижения Клинтона – социальная реформа, сбалансированный бюджет, стремительно развивающийся фондовый рынок и сокращение 350 000 государственных служащих - порадовали бы Рональда Рейгана. Но каждый раз, как Клинтон давал левый крен, будь то проблема сексуальных меньшинств в армии или здравоохранение, он сразу же лишался поддержки».
Миклесвейт и Вулдридж поддерживают доктрину сэра Льюиса Намье: «Самое главное в политических идеях – это эмоции, они являются музыкой, а идеи – ничто иное, как либретто, часто очень низкого качества». Эмоции, лежащие в основе долгой эпохи подъема консерватизма, включают, в частности, интуитивный индивидуализм, имеющий религиозные корни.
Европа, в которой светская государственность стоит над религиозными устоями, озадачена и встревожена существованием нации, где благодарственная молитва перед принятием пищи произносится практически в каждой второй семье. Но как раз религиозность, по мнению Миклесвейта и Вулдриджа, и «побуждает американцев смотреть на мир через призму личной добродетели и личностных качеств, а не через призму широких социальных возможностей, которыми так одержимы европейцы».
В то же время «процент американцев, которые сегодня верят в то, что успех определяется независящими от человека силами, снизился до 32% по сравнению с 41% в 1988 году. Для большей наглядности скажем, что в Германии число людей, верящих в этот постулат, возросло с 59% в 1991 году до 68%». В Америке консерваторы намного яростнее, чем либералы отвергают предположение о том, что либеральная государственность зарождается там, где есть индивидуальная уязвимость и некомпетентность.
Консерватизм стал негативным последствием Великого Общества, провозглашенного Джонсоном, но скептицизм по отношению к правительству заложен в генетическом коде нации. Миклесвейт и Вулдридж отмечают, что в сентябре 1935 года, в самый разгар Великой депрессии, Институт Gallup провел опрос общественного мнения, согласно которому выяснилось, что американцев, считающих, что администрация Рузвельта тратит слишком много бюджетных средств, вдвое больше, чем тех, кто думает, что правительство тратит столько, сколько нужно. И лишь каждый десятый опрошенный американец сказал тогда, что администрация тратит слишком мало.
После переизбрания в 1936 году Франка Делано Рузвельта половина из опрошенных демократов заявили, что хотят, чтобы второй срок его президентства был более консервативным. И только 19% высказались в пользу более либерального правления. В 1980 году, когда на президентских выборах победил Рональд Рейган, во многом за счет сурового обличения «влиятельного правительства», в Америке были более низкие налоги, более низкий бюджетный дефицит, а сама Америка имела гораздо меньше оснований называться «страной всеобщего благоденствия», чем любое другое индустриально развитое европейское государство.
Америка, говорят Миклесвейт и Вулдридж, принадлежит к числу самых древних государств, в том смысле, что она имеет самую древнюю историю конституционных режимов. И, в то же время, «это единственное развитое государство в мире, в котором никогда не было левого правительства». И принимая во внимание глубоко укоренившийся в США консерватизм, случится это еще не скоро.
Собственный перевод