Сегодня была война

Пишу этот материал, и даже через закрытую дверь из соседней комнаты слышу радостные возгласы домочадцев. Идет примерка обновок, приобретенных сыну Никите по случаю выпускного бала. Целую неделю они с матерью носились по бутикам и магазинам в поисках чего-то такого, необыкновенного. Подорвав основательно семейный бюджет, нашли-таки то, чего душа желала. Слава Богу, есть из чего выбрать. Не то что я вальсировал на своем выпускном (ох, когда ж это было!) в китайских тапочках, отбелив их предварительно зубным порошком.

Подумалось, а вот также 65 лет назад, правда, двумя днями позже мальчишки и девчонки, проживающие на 1/6 части суши тоже готовились к своему выпускному балу.
Они не знали, что 22 июня, а это было воскресенье, станет последним мирным днем. Они не знали, что вдоль всей нашей западной границы уже приготовилась к прыжку трехмиллионная, вооруженная до зубов, вышколенная армия, перед которой уже пали столицы почти всех европейских государств. Что вскоре им предстоит кровавая схватка с невероятно сильным и жестоким врагом.

Они не знали, что вечером 21 июня, написав письмо Бенито Муссолини, чтобы как-то расслабиться, Гитлер поехал покататься по ночному Берлину. Черный лимузин фюрера несколько часов кружил по пустынным улицам. Гитлер расслаблялся. Завтра предстояло великое вторжение!

Оно перечеркнет мечты и планы наших мальчишек, да и не только их. Кто-то из них будет убит подо Ржевом, «в безымянном болоте, в третьей роте, на левом, при жестоком налете…». Кто-то сгорит в танке, кто-то — в печах Освенцима. Кто-то, а таких будет очень мало, все-таки распишется на стенах рейхстага. Уже подсчитано, что в первые месяцы войны каждые две секунды погибал один советский солдат. А из ста мужчин, родившихся в 1922 году, вернулись домой только три человека.

Плен

Военной темой я занимаюсь давно. За годы журналистской работы не раз приходилось встречаться с фронтовиками, настоящими бойцами, не однажды смотревшими в лицо смерти. Не раз спрашивал их, особенно по молодости, что самое страшное на войне. «Конечно же, смерть», — отвечали они. А на второе место ставили плен. Плен — это бесчестье, унижение. А главное — страх за своих близких. Плен — печальная необходимость войны. Но в него попадали по-разному. Даже в начале войны советские солдаты показывали примеры величайшей самоотверженности, дрались до последнего патрона, в совершенно безвыходных ситуациях, сковывая силы врага и ломая его планы. И в то же время целые полки и дивизии рассыпались без боя, разбредались по лесам и деревням и, в конечном счете, оказывались в плену.

Мой отец, прошедший всю войну от звонка до звонка, рассказывал мне об одном из таких случаев:
"Нашу группу осенью 1941-го забросили в вяземские леса по воздуху. Там попала в «котел» большая группа советских войск. У нас — спецзадание: разведка и еще раз разведка, строжайший приказ — ни в какие стычки с противником не вступать. Ох, и насмотрелись мы там — до конца своей жизни не забуду. Тысячи деморализованных людей, кто группами, кто в одиночку, искали в лесу хоть какое-то пропитание. Немцы, не тратили снаряды и патроны, чтобы выкурить их оттуда. Они знали, что голод — не тетка, и выкатывали на опушку леса полевую кухню. А в котле — борщ, заправленный салом.
- Рус, выходи! — зазывал повар в белом колпаке, постукивая черпаком по миске.
И выходили. Сначала робко, поодиночке, а потом десятками. У кого винтовка — в кучу. Люди с жадностью набрасывались на еду. После короткого перерыва хлесткая команда: «Подъем!» Вчерашних воинов сбивали в колонны и отправляли в тыл под слабой охраной, в наспех оборудованные концлагеря под открытым небом. В лагере производилась расовая и политическая сортировка («Юде и комиссары — три шага вперед»). Эти сразу же на расстрел. Мы знали, что их ожидает, но чем мы могли им помочь? Часто в лагере расстреливали и жителей Средней Азии и Закавказья. Либо из-за внешнего вида — немцам они казались воплощением «азиатского монгольского большевизма», либо же просто потому, что они были обрезаны и их принимали за евреев".
В течение войны в немецкий плен попало около 6 млн наших солдат, из них выжило 2 млн 200 тысяч. Международный Красный Крест пытался хоть чем-то помочь несчастным, но наши власти не шли на контакты с этой организацией.

Оккупация

Три страшных, казавшихся вечными года во время Великой Отечественной войны более 700 млн человек прожили в условиях жестокой немецкой оккупации. Главной целью всех, кто находился на оккупированной территории, было выжить. Как это удавалось, видно на примере нашей семьи.
Мой дед Иван, земля ему пухом, маленького росточка, но трудяга, каких еще поискать надо. Дожил до ста лет, считался культурным семьянином. Что ни сеял, ни сажал — все родилось, будь то пшеница, будь то картошка, а уж тыквы выращивал — мужик не поднимет.
Когда пришли немцы, он лежал разбитый какой-то тяжелой формой ревматизма. Постоялец-офицер, видимо, фельдшер, посоветовал лечиться настоем из муравьев. И поставил дедушку на ноги, а то нам хана была бы всем. Ведь дед — единственный мужчина на всю семью. А семья-то: моя мама — жена советского офицера, я — грудное дитя, пятилетний брат и бабушка. А тут еще тетя Груня с дочкой-крохой добралась из Донбасса. Пришла пехом, за семьсот верст, таща за собой возок со скарбом.

После излечения дедушка стал, как бы симпатизировать немцам. Когда сельский староста заказал ему рамку для портрета фюрера, дедушка, а он был еще и столяр, уж так старался. Но с первого раза не угодил. Рамку из липы сделал, а надо было из дуба. А уважал дедушка немцев, как он сам объяснял мне позже, за первоклассную технику и порядок во всем.

- Вот бы эту «тигру», — говорил он о танке, — запрячь бы вместо быков, сколько бы она лемехов потянула!
Дедушка вперед глядел. Ведь до войны в нашем колхозе два колесных «фордзона» едва-едва по полям ковыляли.

А вот другое в немцах дедушка никак не мог уразуметь. Вроде и культурная нация, но мы для них, что трава на обочине: наступит — не заметит. И откуда ему, неграмотному крестьянину, было знать, что, согласно теории, разработанной герром Розенбергом, он попадал в разряд недочеловеков, унтерменшен по-немецки. А та территория, где проживал дед, в случае завершения победоносной войны, подлежала социальной германизации. Говоря по-простому, нам надлежало стать рабами новых хозяев.

Дом наш стоял у дороги, в отличие от соседских, был покрыт железом. Наверное, поэтому и облюбовали его немецкие квартирмейстеры. Что ни ночь, новые постояльцы, в основном офицеры, следующие на фронт. Какие они были, как себя вели? Да по-разному. Те, кто в черной форме с черепами на пилотках, относились к нам с презрением.

А один немец френч свой поношенный дедушке подарил, впору пришелся, ведь обносились за войну донельзя.
- Немцы, в основном, добрые были, — это уже из рассказа бабушки Кристины. — Кур и поросят сразу всех перестреляли — и в котел. Кое-что и нам перепадало — требуха, картофельные очистки.

«Добрые» немцы, партизаны их не тревожили — леса далеко были, всех молодых и крепких отправили в Германию. Что только не делали девчата, чтобы навести на себя порчу — керосин в кожу втирали, табак-самосад, разбавленный водой, глотали. Мама твоя, в яме, где жили кролики, пряталась, только ночью оттуда выбиралась. Спасибо, соседи не выдали, что она жена красного командира.

Когда фронт стал приближаться, уже оттуда, с востока, офицеры всех деревенских красавиц себе в услужение, в том числе и телесное, забрали. При отступлении с собой увезли. Многие так и сгинули, а тех, кто вернулся, долго потом полоскала деревенская молва, называя «немецкими подстилками».

Потом у немцев, а это уже зимой 1942-го было, что-то сломалось. До этого они по культурному вечеряли, одну, от силы две бутылки своего вонючего шнапса разопьют, закусят — и на покой. А тут прямо по-мужицки всю ночь стаканами стали водку глушить. И песни петь другие. Слов-то мы их не знали, но мотив грустный. Все чаще Волгу-речку в разговорах поминали. Утром встанут, побреются, зубы щеточкой почистят, портупею наденут и, не поверите, у некоторых такая тоска в глазах. Еще бы — на гибель отправляются. Фотографии своих детишек, беленьких, кудрявеньких, с женами в крепдешинах показывают. Иной даже всплакнет, глядя на меня: «О мути, мути!» Да где же это видано, чтобы они, такие сильные, непобедимые, плакали. Видать, где-то там, у Сталинграда, у Волги, их крепко прижали.

Просят меня нарвать цветов на дорожку. Нарву их, красивые у нас были лилейники, помнишь, росли у колодца, а сама про себя шепчу: «Чтоб тебя, да первая же пуля!»… Ведь у меня два сыночка на фронте.

А потом они назад покатились. Уже не такие лощеные, не такие уверенные. Раньше только одно талдычили: «Рус капут». А теперь: «Рус капут и Гитлер капут». Но до «Гитлер капут» было еще ох как далеко.

Сергей Борисов, Алматы