Русский след

Доктрина Монро занимает совершенно особое место в политической истории США.  Содержание Доктрины часто передают короткой фразой «Америка для американцев», хотя ее оригинальная версия этого положения не содержит.

Доктрина Монро родилась на свет в контексте противоречий между Вашингтоном и рядом европейских столиц, вызванных появлением в Центральной и Южной Америке новых независимых государств, которые возникли в процессе национально-освободительной борьбы, развернувшейся с начала 19 века в испанских колониях. В марте 1823 года президент Джеймс Монро предложил Конгрессу США признать новые государства и направить туда посланников. В то время европейские державы воздерживались от такого признания, хотя и не проявляли готовности помочь Испании вернуть хотя бы часть этих территорий. В политических кругах США, однако, допускали, что в определенных условиях такая помощь все же может быть оказана. Правда, эти опасения не имели под собой реальных оснований, однако сам Монро и его государственный секретарь Джон Куинси Адамс (который в 1825 году сменил Монро в Белом Доме) считали их достаточно серьезными. В силу этого Монро пришел к заключению, что он должен лично предостеречь европейские державы от такой политики.

Историки, пишущие о доктрине Монро, прежде всего обращают внимание именно на это обстоятельство, которое и в самом деле стало главной причиной ее появления. Однако имелся и второй фактор, уже никак не связанный с проблемами Латинской Америки. В его основе лежали разногласия между США и Российской Империей относительно ее торговых прав в районе Аляски. Этот «русский след» также нашел прямое отражение в тексте доктрины.

Доктрина Монро никогда не формулировалась в качестве отдельного документа. Этим названием принято обозначать два фрагмента послания президента США Джеймса Монро, направленного Конгрессу 2 декабря 1823 года. Первый из них укладывается всего в один абзац, второй — в два.

Вот точный перевод первого фрагмента: «По предложению Российского императорского правительства, переданного через имеющего постоянную резиденцию в Вашингтоне посланника императора, посланнику Соединенных Штатов в Санкт-Петербурге даны все полномочия и инструкции касательно вступлении в дружественные переговоры о взаимных правах и интересах двух держав на северо-западном побережье нашего континента… Этим дружеским шагом Правительство Соединенных Штатов желает продемонстрировать огромное значение, которое оно неизменно придавало дружбе императора, и стремление развивать наилучшее взаимопонимание с его правительством. В ходе переговоров, вызванных этим желанием, и в договоренностях, которые могут быть достигнуты, было сочтено целесообразным воспользоваться случаем для утверждения в качестве принципа, касающегося прав и интересов Соединенных Штатов, того положения, что американские континенты, добившиеся свободы и независимости и оберегающие их, отныне не должны рассматриваться как объект будущей колонизации со стороны любых европейских держав».

Последняя фраза этого абзаца как раз и содержит концентрированное изложение доктрины невмешательства неамериканских стран во внутренние дела континента. Во втором фрагменте этот принцип изложен более детально,  причем в сопровождении обязательства США не вмешиваться в дела Европы: «… в интересах сохранения искренних и дружеских отношений, существующих между Соединенными Штатами и этими державами (имеются в виду государства Священного Союза — Washington ProFile), мы обязаны объявить, что должны будем рассматривать любую попытку с их стороны распространить свою систему на любую часть этого полушария как представляющую опасность нашему миру и безопасности. Мы не вмешивались и не будем вмешиваться в дела уже существующих колоний или зависимых территорий какой-либо европейской державы. Но что касается правительств стран, провозгласивших и сохраняющих свою независимость, и тех, чью независимость, после тщательного изучения и на основе принципов справедливости, мы признали, мы не можем рассматривать любое вмешательство европейской державы с целью угнетения этих стран или установления какого-либо контроля над ними иначе, как недружественное проявление по отношению к Соединенным Штатам… Наша политика по отношению к Европе, принятая еще на ранней стадии войн, которые так долго терзали эту четверть земного шара, остается прежней: не вмешиваться  во внутренние дела любой из держав этого континента; не ставить под сомнение законность всех существующих де факто правительств; развивать и поддерживать с ними дружеские отношения посредством открытой, твердой и мужественной политики, удовлетворяя все их правомерные претензии, но в то же время не делая уступок никаким несправедливостям».

Доктрина Монро в том виде, в котором она была сформулирована в президентском послании Конгрессу, состоит из четырех ключевых положений: 1. Страны Западного полушария больше не могут рассматриваться в качестве объектов колонизации европейскими странами. 2. Эти страны обладают собственными политическими системами, которые не совпадают с политическими системами Европы. 3. США будет рассматривать любые попытки европейских держав распространить свои системы на любую часть американского континента как угрозу миру и своей собственной безопасности. 4. США не имеют намерений вмешиваться во внутренние дела государств Европы.

Декларируя эти принципы, Джеймс Монро далеко вышел за рамки традиционной дипломатической лексики своей эпохи. Фактически он провозгласил, что его страна намерена следовать в своей внешней политике принципиально новым ценностям, предполагающим право всех народов на выбор своего собственного национального пути. Для правящих элит крупнейших держав Европы, и прежде всего абсолютистских монархий Священного Союза, эта идея была абсолютно неприемлемой. Поэтому в европейских столицах послание Монро вызвало отчетливое недовольство. Австрийский канцлер князь Меттерних писал, что США оказывают открытую поддержку сторонникам бунта и укрепляют дух всех и всяческих политических заговорщиков. Русский император Александр Первый приказал известить своего министра в Вашингтоне барона Тюйлла (голландский аристократ, состоявший тогда на российской службе), что послание Монро заслуживает лишь глубокого презрения, поскольку оно выражает принципы, которые полностью несовместимы с правами европейских держав.  Отношение Парижа и Мадрида было столь же негативным.

Реакция Великобритании была сложнее. Непосредственным поводом декларации Монро были циркулировавшие во второй половине 1823 года слухи, что Австрия, Пруссия и Россия изучают возможность оказания помощи Франции, если та попытается восстановить власть Испании в Латинской Америке посредством вооруженной интервенции. На самом деле Париж таких целей не ставил, о чем руководитель французского внешнеполитического ведомства Рене де Шатобриан официально известил своего английского коллегу Джорджа Каннинга в конце октября. Однако летом эти слухи тревожили как Вашингтон, так и Лондон. Каннинг рассчитывал продвигать английские коммерческие интересы в независимых странах Латинской Америки и потому не желал восстановления там испанского владычества. Поэтому он в конце августа предложил, чтобы США и Великобритания обнародовали совместную декларацию с протестом против такого вмешательства. Поначалу Монро готов был согласиться на этот демарш, однако Адамс убедил его, что США следует провозгласить свои принципы независимо и как можно раньше. 

В конце 1823 года Каннинг уже склонялся к дипломатическому признания республик Латинской Америки, однако он был недоволен, что в Вашингтоне его опередили. Он также опасался, что при поддержке США эти страны будут проводить более независимую политику, чем хотела бы Британия. Уже в январе 1824 года Каннинг сказал американскому посланнику Ричарду Рашу, что Лондон не может признать ни за каким государством право провозглашать принципы, подобные тем, которые содержались в доктрине Монро, и, тем более, требовать от других стран их соблюдения. А в середине лета того же года Каннинг даже прямым текстом заявил Рашу, что США не вправе препятствовать европейским государствам колонизировать свободные территории американского континента.

Таким образом, «российский след» доктрины Монро прослеживается даже и без анализа первого фрагмента президентского послания, в котором Россия была упомянута непосредственно. Произошло это следующим образом. В 18–19 столетиях России принадлежали Аляска, Алеутские острова и часть Северной Калифорнии, которые в 1867 году были проданы Соединенным Штатам. Этими территориями управляла частная Российско-Американская компания, которая пользовалась поддержкой русского правительства. В 1821 году Александр Первый издал указ, предоставлявший Компании исключительные торговые права в этом регионе вплоть до 51-й параллели. Адамс был настолько недоволен этим декретом, что пытался убедить президента Монро и других членов его кабинета вообще оспорить право Российской империи на ее американские владения, так называемую Русскую Америку. Правда, в этом он поддержки не получил, и со временем Вашингтон признал российские торговые привилегии, хотя лишь только к северу от широты 54 градуса 40 минут. Однако еще до достижения этой договоренности, а именно 17 июля 1823 года, он заявил барону Тюйллу, что США придерживаются принципа, согласно которому европейские страны более не могут создавать новых колоний ни на одном из американских континентов. Когда в конце осени готовилось очередное, седьмое по счету, ежегодное послание Монро Конгрессу и Адамсу была поручена подготовка его дипломатической части, он решил использовать переговоры о Русской Америке в качестве повода для открытого провозглашения этого принципа уже самим президентом. Именно так в тексте послания Монро появилась ссылка на переговоры с Россией. За ней последовала компактная формулировка этого принципа, которая потом была развернута во втором фрагменте.