Меня называют чудовищем

Меня называют чудовищем, но какое из меня чудовище? Я просто усталый старик. Или все-таки чудовище — старое, усталое чудовище. И больное. Наблюдают за мной и лечат меня  лучшие врачи, но можно ли им доверять? Мне когда-то рассказывали, что Сталин в последние годы больше всего боялся своих врачей. Вполне справедливо, их не проконтролируешь, подсыплет чего-нибудь в стакан, таблетку не ту подложит и все, капут. Я всегда стараюсь заглянуть врачу в глаза, но что в них увидишь, кроме страха? А там, в глубине глаз, за страхом угадывается и злоба, лютая ненависть. Эти врачи постоянно советуются между собой, боятся ответственности. Знают, если что, то пощады им не будет. Хотя какая мне потом  будет разница, что с ними сделают «после меня». Может и наградят…

Сегодня не буду принимать снотворное, так не долго и привыкнуть, потом без него вообще не заснешь. Интересно, если в этом снотворном наркотик, после каждой дозы я просто проваливаюсь в сон. Говорят, что мне необходимо принимать транквилизаторы, считают, мол, не понимаю того, что транквилизатор — это лекарство против страха. Ужас, животный, парализующий, первобытный ужас, вот, что меня мучает. И ночные кошмары. Черные до небес столбы дыма над городом… 

Давно заметил, что в такие бессонные ночи я сам с собой говорю по-русски, как прежде. И немудрено, говорить по-узбекски мне на первых порах было очень трудно, говорил медленно и, наверное, с ошибками, но вокруг все делали вид, что не замечают. Я формулировал предложение на русском языке, а потом мысленно переводил на узбекский. Но это давно прошло.

Закрываю глаза, и в сотый раз перед мысленным взором встает майский Андижан. Сообщили мне о том, что там происходит, только в семь часов утра, побоялись будить. Говорили о «небольших беспорядках», но когда выяснилось, что все «силовики» уже улетели в Долину, то стало ясно — происходит нечто очень серьезное. По телефону эта тварь Зокир, которого из простых ментов я за уши вытащил наверх, толком не мог ничего объяснить, заикался, переспрашивал. Я бросил трубку и приказал готовить свой самолет. Страха тогда еще не было.

Подступающий очередной приступ страха я почувствовал, когда из окна самолета заметил огромные столбы черного дыма над центром Андижана. Первым желанием было дать команду — развернуть самолет и лететь, куда глаза глядят. Но сдержался, промолчал, знал бы кто-нибудь, чего мне это стоило! Все, подумалось, докатилась и до нас кыргызская болезнь! Будь ты трижды проклят дугобровая баба, Аскар!  

Злость, всем бросающаяся в глаза ярость, вот, что меня поддержит и спасет! Быстро, насколько позволяет возраст, сбежав по трапу, я увидел их всех четверых. Зокир, Кадыр, Рустам, как и полагается, стояли в шеренге, а эта джайляп Сайдулло, мой наместник, на месте стоять не мог и крутился вокруг меня, то и дело склоняясь в поклонах. Все четверо были бледны и, несмотря на прохладное утро, то и дело стирали пот с лица. Я посмотрел на небо, скоро пойдет дождь, мои старые кости это чувствуют. Не здороваясь, не подавая никому руки, я спросил: «Куда?» и быстрым шагом направился к ближайшему строению, не оглядываясь.

В помещение вслед за нами вошли несколько генералов и полковников, стали в углу. Сайдулло куда-то убежал, якобы, «организовать чай», но было понятно, что он просто смертельно боится меня, правильно, первый спрос — с него! Я ткнул пальцем в сторону Зокира:  «Ты!»  Он начал лепетать: «Какие-то бандиты… Банда негодяев захватила тюрьму…. Захватили хокимиат…». Тогда про «акромитов» никто не упоминал, их придумали гораздо позже. Пока же ничего понять было невозможно. Я глянул на Рустама в упор и задал вопрос: «А ты куда смотрел?». В отличие от других он не отвел глаз в сторону и почти спокойно сказал: «Ситуация под контролем, Ислам-ака!» Откуда такая уверенность? Что-то знает, но говорить при всех не хочет? О причинах спокойствия Рустама я догадался спустя пару дней.
На ком бы еще сорвать злость, пока опять не начался припадок? Я сделал шаг в сторону Кадыра. У него заметно задрожали губы, ему показалось, что я сейчас, при всех, дам ему в морду. Действительно, руки у меня так и чесались. Министр обороны, а раскис, как беременная баба! Его назначение на эту должность — моя большая ошибка, даст Бог сам и исправлю! Исправлю так, что мало ему не покажется!
Стараясь сдержать подступившую ярость, а на самом деле еще больше демонстрируя её признаки окружающим, я тихим, но твердым голосом приказал: «Карту на стол!» Карту все искали минут десять, а потом Сайдулло принес такую, которые выпускают для туристов. Я еле сдержался, чтобы не пнуть его ногой пониже спины, когда он отвернулся, и  всем стало заметно это моё желание, нога сама так и дернулась. «Вояки» начали тыкать пальцами в карту и что-то наперебой мне объяснять. Было ясно, что никто из них ситуацией полностью не владеет, а только желает убедить меня в обратном, показать, что только он, один из всех, в курсе всех событий.
Я повернулся и быстро подошел к людям в форме, молча стоящим в углу. В отличие от своих начальников они выглядели более спокойными. Выбрал двух, генерала и полковника, не узбеков по виду. Какие из узбеков солдаты? Не были они ими никогда и никогда не будут! «Ты и ты! Поручаю вам разобраться, и до сегодняшнего вечера навести порядок в городе! Самыми решительными методами, подчеркиваю — самыми решительными! Ваши засратые командиры обеспечат вас всем необходимым — войсками, техникой, боеприпасами. Патронов не жалеть, приказываю! В случае отказа вашего начальства от поддержки — докладывать лично мне. Отказывающихся выполнять ваши приказы — расстреливать на месте! Срок — до вечера!» По выражению их лиц я понял — эти будут «рыть землю», ни перед чем не остановятся.
Как всё происходило дальше, вспомнить не могу, накатила, накрыла с головой тяжелая волна страха, парализовала сознание. Пришел в себя только в самолете, подлетающим  к Ташкенту.

Я открываю глаза и возвращаюсь в сегодняшний день. Точнее — в ночь. Самое страшное в том, что рядом нет человека, способного меня успокоить в такие минуты, выслушать. Нет рядом и жены. После того, как она сказала, что я вместо «великого будущего» привел страну к «развитому феодальному обществу», я перестал с ней общаться. В молодости была, конечно, хороша, красива. Тогда все, кто мечтал об успешной карьере, должны были жениться на русских девушках, в крайнем случае, на полукровках. Женатый на русской — не предаст, такая была директива. Больше всего меня раздражает, когда в доме появляется её сестрица — жадная, льстивая, подлая. Случайно узнав, какими делами она заправляет за моей спиной, прикрываясь моим именем, я пришел в бешенство, стучал ногами и бил посуду. Да что толку? За всеми не уследишь. 

А что дети? Они давно выросли, занимаются своими делами, только настоящего, женского счастья у них нет. Про себя они давно уже решили, что будут делать «после меня» и практически готовы к предстоящему. Я, как прежде, не могу их отдернуть, приструнить. Мне не всегда нравится, (точнее никогда не нравится) их занятия, но что поделаешь — такова участь всех стареющих отцов. Эх, были бы сыновья, это другое дело. Есть правда сын, но он далеко и кто я ему сегодня? Пару лет назад один из ташкентских театров решил поставить «Короля Лир» Шекспира, принесли проект мне на утверждение, как бы что-то почувствовав. Я запретил, слишком прямые аналогии угадывались в осовремененном сценарии. А какими хорошими были мои дочки, когда в детстве обе сидели на моих коленях… 

А где друзья, соратники? Нет их и по существу, никогда не было! Попутчики, временные дружки, угодливые подчиненные — таких, хоть отбавляй, а друзей не было. На кого мне оставить «хозяйство»? На Шавката?  Но он всего лишь пес на тяжелой цепи, его преданность определяется крепостью этой цепи! Укажешь пальцем — он укусит. Но чуть почувствует, что ослабли звенья,  тотчас бросится на хозяина. Если конечно хватит ума. С умом-то как раз у него проблемы. Его и за границу выпускать боязно, ничего, конечно, не ляпнет лишнего, будет молчать, но дурь его за километр видна. Стыдно конечно, но что поделаешь? Как говорил Сталин — других кадров у нас нет, кто есть, с теми и работайте! 

Закрываю глаза, и вспоминается моё возвращение из Андижана. В «конторе» всё было на первый взгляд спокойно, но повсюду чувствовалась затаенная угроза. Откуда им всё стало известно? От шагов охранника за спиной опять прокатилась по спине волна липкого страха. Пырнет ножом сзади и все, капут. Сталин тоже опасался своей охраны и часто её менял. Дай Бог все закончится благополучно в Долине, сразу всех и поменяю. А сегодня из кабинета выходить не буду, так спокойней. Надо бы усилить охрану по периметру, да что толку, верить никому нельзя.

Сообщили, что звонил мой московский коллега. Интересно, а ему, откуда уже все ведомо?

 - Еще раз будет звонить, передайте, что меня нет на месте, перезвоню сам. — Через пару часов я все-таки поднял трубку, но на проводе был не президент, а его «главный разведчик». Сразу начал трещать, что ему все давно было известно, что все это проделки «вовчиков», а наускали их подлые американцы. Я сделал вид, что согласен с ним и попросил соединить меня с его шефом. Тот сразу тоже «перевел стрелку» на американцев, пообещал помощь, в том числе и международную поддержку.
- Мы, Вас, брат мой, в беде не оставим, верьте нам и надейтесь на нас! —
В этом — «брат мой», чувствовались превосходство, ирония и даже скрытая угроза, смотри мол, чуть чего и один останешься…. Сдерживая подступившие к горлу спазмы страха, я старался, чтобы не дрогнул голос. Человек на том конце провода прошел хорошую школу, такие тонкости сразу улавливает.  

На следующий день, когда в Андижане всё практически закончилось, мне  стало ясно многое. Понятным представились и относительное спокойствие Рустама, и быстрая реакция Москвы. Выходит, о предстоящих выступлениях в Долине знали все — знали иностранные журналисты, знали московские «разведчики», знал и Рустам! Понятно откуда ноги растут.  Не знал  только я, да дурачки Зокир и Кадыр. Меня просто подставили, предварительно испугав, зная о моей болезни!

Теперь уже поздно, до американцев успели донести мои поспешные высказывания, а они такие просчеты не забывают! И не прощают. Остается одна надежда на Россию с Китаем.

Когда же Рустам успел снюхаться со своими московскими дружками? А впрочем, чему удивляться, школа у них одна и приемчики одинаковые. С ним, с Рустамом, теперь ухо надо держать востро, а свалить всю вину предстоит на Зокирку с Кадыркой, мол, переусердствовали. Да, не забыть и зажравшегося Сайдулло!

Закрываю глаза, и в который раз вижу из окна самолета, как поднимаются над Андижаном столбы черного дыма. Если бы кто только знал, какое чудовище прижилось в моей больной душе, мучает меня внезапными накатами смертельного ужаса! Принимаю таблетку, через минуту отступает страх и приближается долгожданное забвение. А ведь как все хорошо начиналось! В туманящемся сознание появляюсь я сам в детстве и все пацаны с нашего гузара, когда, вооружившись крепкими палками мы идем ночью на самаркандский базар, чтобы отобрать у ночующих там кишлачников, дыни…

Примечание:
Паранойя — это нарушение психики, характеризующееся чувством преследования и переоценкой самого себя, накатывающимися волнами безотчетного страха. Такое краткое определение дал паранойе Фрейд. Ее проявления логичны и последовательны. Параноик как рыба в воде чувствует себя в таких областях как преследование, мания величия, эротомания и ревность. Параноик преуспел в безумной гордости, недоверии и страшной твердолобости. К этому банальному набору еще нужно добавить любовь к порядку, склонность к придиркам и вера в святое предназначение спасти мир. (Н. В. Федоров)

Ядгор Норбутаев