Ефим Островский:

Так и сказал  основатель и руководитель корпорации “ГОСТ” Ефим Островский — фигура легендарная. @ В конце восьмидесятых годов он одним из первых в СССР стал создавать рынок политтехнологий. За его плечами десятки выигранных избирательных кампаний. Он работал с такими неоднозначными людьми как Тулеев, Горбачев, Мавроди... В 1996 году Островский помог Петру Пимашкову стать мэром Красноярска. А в 1998 году спрогнозировал поражение Зубова и отказался от участия в его кампании. Но весной этого года он публично заявил о расставании с этим рынком. Для человека, входящего в десятку самых высокооплачиваемых на планете специалистов по управлению политическими кризисами и избирательными кампаниями, это заявление прозвучало сенсационно.
Нищета пиара
– Почему вы решили уйти из области политического PR?
– Да, я оставил рынок управления избирательными кампаниями, которому отдал более 12 лет. Сейчас я наслаждаюсь, глядя со стороны на эту предвыборную суету. А причины... Если 10 лет назад еще были ожидания, что именно в пространстве политических технологий начнет капитализироваться интеллектуальный капитал, то сейчас таких иллюзий больше нет. Этот рынок заполонили люди поверхностные, жадные и не очень рефлексивные. Есть, конечно, на этом рынке и очень достойные люди, но не они играют первую скрипку. Политический PR погрузился в трясину низкокачественной массовки. Снижение интеллектуальной планки способствовало тому, что из политических технологий ушло содержание.
– Вам стало неинтересно?
– У слова “интерес” есть разные смыслы. “Распилить” очередной предвыборный бюджет кому–то, может быть, и интересно, но мне такой интерес был чужд всегда. А в плане интеллектуальном эта сфера интереса уже не представляет. Рынок окончательно съеден “жмейкерами”. Так я называю людей, которые подменили создание интеллектуальных концептов производством и продажей избирательных товаров — плакатов, маек и роликов.
– Этот грустный финал был предопределен?
– С одной стороны, заказчик оказался не готов оценить качество интеллектуальных продуктов. Думаю, это связано с материалистической обработкой, которой в советскую эпоху подверглась вся страна. С другой стороны, сказалось отсутствие воли у участников рынка. Они не смогли внедрить и навязать этому рынку свои правила игры. Политтехнологический рынок вырастил плеяду серьезных концептуалистов, но большинство политтехнологов потеряли свое высокое предназначение, став пустыми и безобразными.
– Похоже, пустота уже очевидна не только профессионалам, но и электорату. Нынешняя избирательная кампания не радует откровениями.
– Я не очень внимательно слежу за этими выборами и не хотел бы их оценивать. Единственно, могу предположить, что следующая Дума будет очень фрагментирована. Стратегии всех основных игроков полностью обнулились уже к началу кампании — и будет она достаточно отвратительной. Такой же, как слово “пиар”.
– А чем оно вам не нравится?
– Перетаскивая в наш язык непереведенные слова, мы нарушаем грибницу языка. Когда количество слов–интервентов превышает разумные пределы, язык начинает распадаться, и нарушается смысловая связность. Мы подразумеваем под “пиаром” набор зачастую бессвязных информационных поводов, дурно пахнущих перформансов, какого–то бесконечного КВН. Но как только мы начинаем говорить об “общественных связях”, то сразу понимаем разницу между полезными и вредными технологиями. Мы сразу видим, какие технологии нарушают общественную связность, а какие ее развивают.
Наш гуманитарный шанс
– Вы решили пойти в область гуманитарных технологий. Поясните, пожалуйста, что это за “зверь”?
– Популярно объяснить это довольно трудно, но попробую. Любому внимательному наблюдателю очевидно, что элита и масса сегодня обмениваются между собой совершенно бессвязными посланиями. Речь и тех и других полна противоречий. Эта проблема проистекает отнюдь не из злого умысла. Связность мысли и концептов, присутствующих в общественном сознании, во многом зависит от связности языка. Она существует благодаря ультраструктурам, которые состоят из знаков, слов или образов. Русская связность была атакована во времена холодной войны и в результате нарушена. Вместе с крахом коммунистической системы в России потеряли один тип связности, а нового не возникло. Моя сегодняшняя деятельность и связана с созданием этой новой связности.
– Глобальную вы себе задачу поставили. Справитесь?
– Когда в конце восьмидесятых годов я с моими единомышленниками начинал создавать политтехнологический рынок, то очень уважаемые мною люди долго мне объясняли, почему это невозможно сделать. Причем эти люди прекрасно предвидели ближайшее будущее, развал Советского Союза, а вот в рынок политтехнологий не верили. Они ошиблись. Сейчас я пробую сложить тот круг людей, которые могли бы творить связность на уровне системы.
– У России еще есть шанс “догнать и перегнать” Запад?
– Россия гораздо в большей степени, чем другие страны, способна сегодня воспользоваться шансом на культурную трансформацию. Есть хороший исторический пример — рывок Германии и Японии в пятидесятые–шестидесятые годы. Их экономическое чудо объяснялось просто. Война разрушила их экономику. Новые и актуальные технологии пришли на пустое место. Не было сопротивления и инерции прошлого. Там мертвые хоронили своих мертвецов... Недавно мы с главным редактором журнала “Эксперт” Валерием Фадеевым обсуждали, где в России есть сферы, в которых может произойти рост мирового масштаба. Вчера это был сырьевой сектор и отрасли первого передела. Сегодня растут средние компании, производящие продукты потребления. Завтра это будут как раз гуманитарные технологии, связанные с производством знаковых управляющих систем — ультраструктур. В силу особенностей России такие технологии будут расти у нас гораздо быстрее, чем в остальном мире. Стабильные структуры трудно менять. А мы сейчас находимся в очень динамическом состоянии, и это нам еще поможет. У нас кризис, но это не всегда плохо. Он заставляет искать новые возможности.
Дефицит “длинной воли”
– Очень многие политики сегодня говорят о необходимости консолидации общества, однако, без особого толка.
- Одна из самых больших бед страны связана с тем, что в сознании как масс, так и элиты отсутствует такая ценность, как “длинная воля”. Почему–то многим кажется, что если кто–то где–то собрался, то завтра должен быть какой–то результат. Да не бывает так! Изменения накапливаются постепенно. И здесь каждый должен совершить свой выбор: или постоянно помогать этому процессу, высвечивая пусть маленькие, еле заметные сдвижки к лучшему, или по–мазохистски смаковать чернуху. Подрывать любой шанс на позитивное изменение — значит, насаждать в общественном сознании комплекс неполноценности. Это то же самое, что постоянно говорить безнадежно больному человеку: “Не расстраивайся. Ты скоро умрешь. Зачем ты пытаешься исцелиться? Иди помирай и не дергайся!” Я уже много лет обращаюсь к представителям элиты, ответственным за массовые коммуникации: “Либо мы начинаем наших соотечественников вдохновлять, подсвечивая даже намек на перспективу, либо скоро обнаружим, что живем в пустыне”. Нужно как можно меньше говорить о том, что в людях есть плохого. Плохое и без нас дорогу найдет.
– Нынешняя российская элита эти призывы способна услышать?
– Сегодняшняя элита еще в процессе формирования. Новая волна предпринимателей только сегодня вышла на уровень самостоятельной жизни. Она уже капитализировалась настолько, что может мыслить не только в масштабе года или даже 10 лет, а в масштабе рода, наследников, в масштабе вертикальной семьи, уходящей в вечность. Такая способность возникает не у всех и не сразу. Для этого нужно капитализироваться, создать традицию, брэнд. Сейчас “ГОСТ” работает именно в этом горизонте. Мы консультируем по инвестициям и инновациям в родовые дела. Родовые в том смысле, в котором мы говорим о роде как семье, династии — о “роде деятельности”. Их масштаб и стратегия лежат за пределами сроков жизни одного человека.
– Вы говорите о людях из поколения Хлопонина?
– Конечно, он человек более современный, чем многие его коллеги по губернаторскому цеху. Правда, современность — это не всегда достоинство. Впрочем, я не хочу говорить о красноярском губернаторе. Я не за тем ушел с политтехнологического рынка, чтобы сегодня оценивать Хлопонина. Если бы я был политтехнологом, то стал бы или хвалить его, чтобы получить выгодный контракт, или ругать, чтобы напугать и тоже получить хорошее предложение. Однако для меня сегодня речь идет не о персоналиях и не об истории в масштабе года.
Червонец и фонтаны
– Вы достаточно часто приезжаете в Красноярск. Наш город может стать колыбелью “новой связности”?
– Я очень люблю Красноярск. У меня здесь много друзей и немало единомышленников, которые работают в направлении, близком моим поискам. Поэтому, может быть, общественная связность у вас появится раньше, чем у других. Сам город развивается динамично, и это трудно не заметить. Семь лет назад, когда я побывал в Красноярске, это был совсем другой город. Не было исторических ворот, фонтанов...
– И вы — о фонтанах...
– Возможно, красноярцам история со 140 фонтанами уже набила оскомину. Однако все не так скучно. “Фонтанизация” Красноярска — это очень интересный способ преодолевать ужасное архитектурное наследие советской эпохи. У вашего города возникает нечто, о чем можно говорить. По большому счету, что может вспомнить о Красноярске житель, например, Москвы или Смоленска? Ничего, кроме изображения часовни на червонце. А сейчас есть факт, который цепляет внимание. Думаю, сейчас в России как о Красноярском, так и о Краснодарском крае знают одинаково мало, но благодаря фонтанам о вашем регионе узнают гораздо раньше.

Источник: «Заполярная правда» (http://gazetazp.ru/cgi-bin/showissue.pl?n=2003/171&i=7)
“АиФ” на Енисее”.