«Когда созерцаешь горные леса и бегущие по камням ручьи, сердце, замутненное мирской грязью, постепенно очищается», — в разговоре о работе в Китае сказал мне как-то Сергей Форостовский, молодой, современный, деятельный, успешный красноярский художник. Быть может, по его собственному признанию, он еще не написал самой главной картины в своей жизни, но все происходящее с ним сейчас ему безумно нравится. И виной такому романтически-позитивному взгляду на мир — Китай, куда он периодически ездит, чтобы поработать в творческих мастерских харбинского музея современного русского искусства на Солнечном острове. Вот и сейчас он снова в Поднебесной, откуда ненадолго вернулся, чтобы съездить с друзьями-художниками в Берлин, где в дни чемпионата мира по футболу в берлинской ратуши демонстрировалась их выставка.
Чашка риса — за стену
- Сергей, Китай привлекателен для красноярских художников своей возможностью свободного творчества. Но зачем китайцам приглашать наших живописцев?
- Существует версия: китайцы сейчас очень хотят войти в мировое сообщество — экономическое, культурное. Поскольку сразу «рвануть» в европейское культурное пространство не удается, то, я думаю, они избрали путь такой — через русских художников. Потому что Россия всегда стояла на стыке Востока и Запада. Про геополитическую версию я говорить не стану — здесь все и так очевидно. Но, с другой стороны, они в нас видят некое потерянное в собственном искусстве звено. Например, начинают писать в европейской школе живописи, но это не помогает. Китайские реалисты остановились где-то в 1950–60-х годах и не видят, что живут уже в XXI веке. Либо форсируют время, берутся работать в манере американского авангарда. Тут тоже есть какое-то лукавство, потому что кровь вытянута из тех работ, которые я видел: авангард ли, реализм.
- Великая китайская революция наломала дров…
- Да, народу пришлось немало пережить, в том числе репрессии, тоталитаризм, культ личности, потому то генетическая память еще не может позволить окончательно отделаться от страхов прошлого, и реализм в творениях художников все еще тот, старый.
- А потребность органично вписаться в мировое сообщество есть громадная. Вы, наверное, это чувствуете, находясь там?
- Бешеное желание, потому что по всем уровням — военным, политическим, общественным, культурным — они хотят обогнать мир. Более того, хотят сделать полярный мир: если с одной стороны Америка, то с другой — великая держава Китай. Со всего мира приглашают супертренеров, чтобы на Олимпиаде в 2008 году быть первыми. То есть перед ними такая стоит сверхзадача. Я не говорю о том, как они космос сейчас осваивают. У них же пилотируемые станции есть!
- Все это вас удивляет?
- Удивляет… Потому что рядом — архаика, например, рикши, ослики, феодальная система, когда крестьянин мотыжит землю: сто поколений до него мотыжили и будут мотыжить после, он ни грамоты не знает, он пребывает в каком-то глубоком средневековье. И тут же одновременно небоскребы, ракеты. Все это как-то странно смешано: архаика и сверхцивилизация. Одновременно сонливость и мгновенная реакция на все, что происходит… Очень странная страна и странный менталитет: от древнего китайца, который вообще не понимает, что происходит (и от этого он в полуобморочном состоянии), до активнейшего освоения мирового экономического поля. Я уже не говорю, как их в МАГАТЭ (Международное агентство по атомной энергии. — Авт.) приняли, как они уже пытаются диктовать цены на нефть…
- Китайцы не напоминают вам русских?
- Они напоминают нас своей бестолковостью. Например, могут четыре раза за месяц открывать одну траншею глубиной в два метра, класть в нее трубу, а следующие две недели закапывать, потом через три дня опять откопать, вытащить эту трубу, потом опять положить — и процесс нескончаемый. Это происходило на моих глазах. Бесконечно что-то строится и бесконечно разваливается. Причем вне всякой логики. Когда китайцы при мне в четвертый раз откопали ту траншею, мне захотелось подойти к рабочим-крестьянам и спросить: «Ребята, вы там ничего больше не забыли!» Но я думаю, что таким образом китайское государство еще пытается решить проблему народонаселения и вытекающей отсюда занятости. Огромное количество народа! И они пытаются этот народ чем-то озадачить. Я теперь понимаю, почему была построена Великая китайская стена. За чашку риса несколько миллионов китайцев строят эту стену — в этом была большая генеральная императорская идея. Вот почему я уважаю это государство: у него есть огромная идея, и за эту идею человек всю жизнь будет работать, строить стену, втыкать в землю рис и больше ни о чем не думать. Причем по социологическим опросам, я в одном русском журнале прочитал, 98 процентов китайцев довольны, что живут в своей стране, боготворят ее, боготворят всех своих чиновников и рады тому, что они китайцы.
Восточный Париж
- Если учесть громадное народонаселение, русские там нужны? Вы что ощущали?
- У меня большое количество друзей среди русской диаспоры, имеющих смешанные браки. В Китае очень гордятся, если у кого-то русская жена или русский муж, то есть если вторая половина — белая. Демонстрируется это на всех уровнях — от бытовых, городских до официальных. Не знаю почему, но они перед белыми снимают шляпу. Но при этом у них есть ощущение своей исключительности, правда, какое-то оно странное и глубоко запрятанное — до сущности не докопаешься. Я теперь понимаю, почему говорят: «Восток — дело тонкое». Это не только Китая касается. Восточное мутное дно — двойное, тройное. Работая в музее, общаясь с большим количеством людей, я так и не понимаю бесконечной и конечной цели их натуры, не понимаю, чего они хотят. Они как бы существуют в движении: пока двигаются, как акула, живут, остановились — и тут же умерли. Поэтому им надо все время двигаться, пусть даже по замкнутому кругу, как тот крестьянин с мотыгой. Но какая-то огромная генеральная линия, которая ведома, по-моему, только одним китайцам, у них все-таки есть. Это вот из моих ощущений.
- Сергей, с Харбином у вас ведь связаны давние воспоминания.
- Я Харбин люблю еще с детства, потому что у меня бабушка тринадцать раз побывала в нем, она батрачила у китайца в городе Никольск-Уссурийский, когда Харбин называли и Новой Москвой, и Восточным Парижем в 1920–40 годах. То есть до Москвы далеко, Париж — вообще другая планета. И весь российский Дальний Восток стремился попасть в Харбин. Там решались деловые, культурные вопросы, там была своеобразная столица Азии. И столица православия. Недаром там находится огромный храм святой Софии. В мире подобных три: в Константинополе, в Киеве и в Харбине.
Музейное православие
- В Софийском соборе, слышала, внутри разруха, народу нет на службах, что не нравится русским туристам.
- Храм не разрушен, его приспособили под своеобразный музей. И там же проблема, потому что не понятно, каким временем его восстанавливать: придать облик первоначальной постройки или с учетом реконструкций периода культурной революции. В Москве вот храм Христа Спасителя построили — классное дело, казалось бы, сделали, но вот у меня есть ощущение сусальности, которая сродни бытующему в среде художников понятию салонности. Можно сделать и храм святой Софии сусально-золотым, но тогда исчезнет некая присущая ему сегодня брутальность что ли, настоящность. Поэтому и остается она пока как музей — со старыми фресками на стенах. В Новгороде фрески Феофана Грека не обновляются ведь. А можно расписать все заново, налепить новодельные фрески. Мне кажется, это мудрое решение китайских властей, что храм святой Софии в Харбине сделали музеем, он отнюдь не обшарпанный, не старый — просто непривычный для восприятия христианина. Прихода там нет — храм работает как музей. Но зато в городе есть несколько действующих церквей, где ведутся службы.
- А у вас в Китае была потребность ходить в церковь?
- На Рождество, причем из любопытства, я был в протестантской церкви и католической, а на православное уже ходил как прихожанин. Мне очень понравилось, как католики Рождество празднуют: зрелищно, красивый спектакль, где европейские дети и китайские вперемежку — желтенькие, беленькие. Служба на английском языке… любопытно.
- Ваше отношение к Китаю, китайцам после частых поездок туда изменилось?
- Была ну полная неизвестность. И мне кажется, что в своем государственном невежестве и в своем имперском замахе мы не совсем цивилизованны. Я убежден, человек должен ездить, узнавать, как живут другие народы, их культуру, тогда он поднимается над реальностью, в которой живет. И когда я второй раз поехал в Китай, то понял, что хочу как можно больше узнать об этой стране. Я каждый день изучал какое-нибудь слово по-китайски, порой оно давалось мне только через несколько дней. Я уже могу говорить предложениями. Чем больше я узнаю — тем больше раздвигаются границы, тянет неизвестность, манит — я чувствую, что развиваюсь, оттого, что мне там трудно из-за языкового барьера, культурологического. Китай — это другая планета совершенно, четыре тысячи лет цивилизации (мы себя две тысячи лет ощущаем) и одновременно отголоски культурной революции, история Маньчжурии, КВЖД, Порт-Артура, Харбина, в который в эпоху бурного развития сливался мировой капитал, и город очень бурно развился. Харбину сто лет, он молодой, но такой динамичный… Мысль развивается, моя голова бурно форсирует последние годы, что я жил в Красноярске. В этом смысле я благодарен Харбину: трудно, но благодаря трудностям, не материальным, а психологическим, я нахожусь в развитии как человек, гражданин, художник.
Старая хитрая лиса
- Вы вообще как относитесь к завоевательным намерениям китайских соседей, чем нас периодически кто-нибудь да пугает? Так ли уж страшен сосед, как его малюют?
- У Гумилева, знатока сущности китайцев, есть теория пассионарности (подсознательной биологической способности людей к сверхнапряжениям. — Авт.). Китайцы мудрее нас, и они как раз могут быть и пассионариями, и аппасионариями. Настолько они сложный народ. Например, у нас, когда говорят «хитрый как лиса», подразумевают, что человек может где-то слукавить, сподличать, украсть. А у них самая высшая похвала, когда говорят: «Ты — старая хитрая лиса», то есть какой ты умный, глубокий, деликатный, сильный противник, я тебя очень уважаю.
- В общем, у вас, Сергей, нет опасений, что на нашу территорию придут китайцы.
- Даже если и есть опасения, мы обречены. От нас ничего не зависит, поэтому надо принять данность как есть и попытаться, чтобы произошло это с наименьшими потерями. Есть смысл не опасаться, не противиться, а найти общие точки соприкосновения.
- Что вы, красноярские художники, и делаете?
- Да. В музее современного русского искусства с его директором Лю Минсю мы нашли общий язык, мы понимаем друг друга и стараемся, чтобы и китайской стороне, и нашим художникам, работающим там, было хорошо. И все наши выставки — это яркое, громкое событие, как в Китае, так и у нас, в Красноярске… Мне просто бывает очень обидно за наших художников: талантливые люди, а по-тихому открыли свои выставки, по-тихому закрыли, ходят чего-то просят, коленки на штанах вытянутые, глаза опущенные… Мне обидно за художников. Художник должен выйти и сказать обществу: вот какой я классный, какой талантливый, любите меня, меня Бог поцеловал!
- Художник в современном обществе — кто он?
- Это вообще провокационный вопрос. Я сразу даже не могу ответить… Не готов ответить сейчас… И я долго не буду готов, потому что… сложно.
Ольга Воронежская, фото Елены Евельсон
