Скандально стремительная смена политических режимов в Грузии, Украине, Киргизии, где вопрос о власти решался не в нормативно-штатном правовом режиме, а непосредственно на улицах и площадях, что и привело к употреблению в оценках случившегося революционной терминологии, не оставляет сомнений: в основе происходящего лежит не стечение случайных обстоятельств, а некие глубинные закономерные причины, смысл и значение которых далеко выходит за пределы перечисленных стран и охватывает, судя по всему все постсоветское пространство.
Не секрет, симптомы надвигающейся революционной лихорадки давно дают о себе знать и в Молдове, и в Беларуси, и в Узбекистане. Даже в Туркмении. Не говоря уже о России, где перспектива революционной смены власти, не дожидаясь очередных парламентских и президентских выборов, стала предметом широкой общественной дискуссии. Эту тему сегодня обсуждают всюду, начиная с городского транспорта и парикмахерских салонов, вплоть до президентских, правительственных и депутатских коридоров власти.
Как к этому относиться? Полагаю, серьезно и ответственно. Дело в том, что в обсуждении возможностей и перспектив новой народно-демократической революции в России столкнулись два диаметрально противоположных подхода, от которых, на мой взгляд, напрямую зависит по какому сценарию будут развиваться политические события не только в России, но и в сопредельных государствах-партнёрах по СНГ в ближайшие полтора-два года.
Первый из них я бы назвал консервативно-манипуляционным. Его придерживаются представители власти, политических элит, их экспертно-аналитическая и информационно-пропагандистская обслуга. Вся забота этой властно-президентской рати сводится к стремлению сохранить развитие общественно-политической ситуации под собственным контролем, к желанию не выпустить из рук бразды правления, не позволять нарастающим протестным настроениям консолидироваться ни организационно, ни политически. Здесь главная ставка сделана на использование административного ресурса и современные политтехнологии, изощренные приемы которых позволяют оказывать эффективное воздействие на общественное мнение и политическое поведение граждан.
Второй подход, противостоящий первому, кадрово-персональным представительством, тем более политическим лидерством, еще не обзавелся, (он самоиндентифицировался, но не самоорганизовался), в смысле воздействия на настроения людей тоже проявляет себя весьма активно. Это находит отражение, в частности, в стремительно растущем от выборов к выборам голосовании «против всех», свидетельствующим по мнению председателя Центризбиркома А.Вешнякова и его коллег о «недовольстве населения не столько кандидатами в депутаты и участвующими в выборах политическими партиями, сколько самой системой власти и управления, деятельностью государства в целом».
На минувших выборах в Госдуму такой способ выражения своей гражданской позиции избрал каждый четвертый москвич. В ряде других российских городов и регионов процент негативистского голосования оказался и того выше. Думаю, есть все основания считать российских «противвсешников» массовым идейно-политическим авангардом исподволь накапливающей силы народно-революционной оппозиции «нового типа», активно проявившей себя в Грузии, Украине, Киргизии. Ведь ясно же, дистанция от решения пойти на избирательные участки и проголосовать «против всех» до готовности выйти на улицы и площади под лозунгом «долой», ничтожна.
Причём двухполюсный расклад политических сил в том виде, как он сформулировался в России, не является её отличительным геополитическим признаком. Он один к одному повторяет схему, которая на предреволюционных этапах сложилась и в Грузии, и в Украине, и в Киргизии. То же самое можно сказать о Беларуси, Молдове, других бывших братско-советских республиках.
Если в этом контексте вести речь о причинах поражения официальных властей и победах бархатных цветочно-фруктовых революций, то главная из них, на мой взгляд, состоит именно в том, что грузинско-украинско-киргизские власти испытывали генетическое отвращение к не воплотившейся в политические партии улично-площадной оппозиции, заведомо исключали возможность хоть диалога с ней, не говоря уже о достижении каких-то договоренностей, содержащих уступки или шаги навстречу.
По всей видимости, у государственных руководителей, вышедших из советской партийно-аппаратной среды, инстинкт самосохранения давно атрофировался. Им до самой последней минуты казалось, что их властные политические позиции непоколебимы, а все желаемое, собственно, и есть действительность, от которой они танцевали. Эту генетическую особенность очень точно подметил один из телевизионных комментаторов: «События в Грузии, Украине и Киргизии наглядно продемонстрировали, распад Советского Союза происходит как бы во второй раз. Теперь психологический. Трудно поверить, что этот процесс минует Россию».
Ни Шеварднадзе в Грузии, ни Кучма в Украине, ни Акаев в Киргизии так и не поняли, что настоящая большая политика в конечном итоге не дело сотни или даже тысячи-другой уполномоченных политиков, – президентов, министров, депутатов, – а сотен тысяч и миллионов людей, обеспокоенных собственной судьбой, желающих, чтобы их интересы и нужды как можно теснее сочеталась с интересами страны и нуждами государства. В этом желании, ничего необычного нет. В любой конституции любой демократической страны черным по белому, а то и золотом по сафьяну, написано – «суверенным носителем высшей государственной власти является народ».
Так стоит ли удивляться, когда граждане, разочаровавшиеся в институтах и инструментах представительной демократии выходят на улицы и площади, дабы предъявить властям свои требования напрямую. Разве это запрещено демократией? Разве она начиналась не с улиц и площадей, не с народного вече? В некоторых демократических странах, на пример которых мы до сих пор ссылаемся как на образцовый, скажем, США и Франции, в конституциях до сих пор сохранено право народа не только на массовый уличный протест, но и на вооруженное свержение неугодной власти.
Другое дело, что ни американским, ни французским, ни российским властям такое поведение граждан не нравится по определению. Ее представители не упускают случая, чтобы призвать протестующих манифестантов и пикетчиков к разрешению возникающих споров «цивилизованным путем». Без уличной митинговщины и площадной брани. Тем более кровавых стычек и хулигански-мародерских выходок. Они, – эти призывы, – продиктованы совершенно естественным желанием властей обеспечивать себе комфортные условия существования, избежать уличных эксцессов. Но это вовсе не значит, что тем же самым должно быть озабочено и общество.
Опыт, не только российский, но и мировой, свидетельствует, все действительно насущные проблемы, когда под их воздействием оказывались сотни тысяч, а то и миллионы людей, чаще всего разрешались именно на улицах. За счет прямого волеизъявления людей. За примерами, кстати, ни в пространстве, ни во времени далеко ходить не надо: в августе 1991-го вышедшие на площади и улицы Москвы люди встали на защиту демократов-реформаторов. Не случись этого, янаевские танки подмяли бы их под себя как беспомощных котят. В такой стране как Россия, учитывая ее историю и особенности национального характера, надеяться на укрощение мятежного духа вообще не приходится. Прокатившиеся в начале 2005 года по всей стране протестные выступления пенсионеров это наглядно подтвердили.
Поэтому суть проблемы, которую сегодня приходится обсуждать, на мой взгляд, состоит вовсе не в том, возможны или нет в России события, подобные тем, что произошли в Тбилиси, Киеве, Бишкеке. Беда на самом деле в другом. Ни одна из победивших народно-демократических революций не дала ответа на вопрос о коренных объективных причинах случившегося. А главное, о смысле и содержании ознаменованной этими революциями новой эпохи. После революций-то что?
Ни от свергнутых и воцарившихся властей, ни со стороны уличных мятежников, которые явно заявили о себе как об активной оппозиционной политической силе, до сих пор ничего вразумительного на это счет не прозвучало. Дело ограничилось хрестоматийно-дежурными констатациями о том, что основными причинами серийных народно-демократических революций, стали нужда, социально-экономические трудности и административная слабость властей.
От некоторых представителей политических, деловых и общественных кругов, подверженных охранительным настроениям, в дополнении к этому звучат суждения о неких «происках» внутренних и внешних врагов, провоцирующих народные массы на протестные выступления. Быть может подстрекатели действительно существуют. Но на самом деле суть проблемы, конечно же, не в этом. Не будь реального внутреннего массового недовольства, некого было бы и на баррикады звать…Короче, никакой ясности ни в отношении выводов, ни в смысле намерений и целей, на сегодняшний послереволюционный день ни в Грузии, ни в Украине, ни в Киргизии, нет.
Наверное, это не случайно. По моему глубокому убеждению всё, что уже произошло в Грузии, Украине, Киргизии, что проецируется на Россию и другие бывшие союзные республики, имеет не конкретные оперативно-адресные, а общие исторические и политические корни. Начало реформаторского пути, по крайней мере до августа 1991-года и распада Советского Союза, все страны СНГ прошли вместе. Да и объективная логика общественно – политических и социально-экономических преобразований для большинства из них, включая Россию, общая.
Если взглянуть на происходящее не под событийным углом, сосредотачиваясь не на вопросах «где? что? когда?», а на ответе на вопрос «почему?», становится понятно, объективная логика политического процесса, охватившего на рубеже тысячелетий постсоветское пространство, едина и неделима. Согласно этой логике процесс, начало которому положила в 1985 году горбачевская «перестройка», совершенно четко распадается на три семилетних цикла.
В ходе первого, с 1985-го по 1991-ый год, активным атакам, а затем полному разрушению, была подвергнута идейно-политическая основа того общества, которое мы назвали «развитым социализмом». На этапе второго, с 1991-го по 1998-ой, ознаменованный «дефолтом», не менее разрушительному воздействию была подвергнута социально-экономическая база плановой командно-административной централизованной экономики. В этот период постсоветское пространство, все ставшие суверенными бывшие советские республики, накрыла волна стихийного формирования товарно-денежных отношений.
Два разрушительных периода нанесли тяжёлый удар не только по материальному, но и морально-психологическому состоянию людей. Ощущение, что за рыночные преобразования было заплачено непомерно дорого, стало преобладающим. В массовом сознании начал складываться стереотип, что если кто и выгадал от либеральных реформ, так исключительно власть.
Причем даже становление так называемого «большого бизнеса» по сути дела тоже оказалось в восприятии граждан напрямую связано с политикой властей. Шутка о должностном «назначении» олигархов и миллионеров до сих пор гуляет в народе не только на просторах России, но и всего постсоветского пространства.
Говорю об этом столь подробно потому, что описанные настроения стали, по сути дела, содержательной политической основой третьего семилетнего цикла, выпавшего на период 2000 – 2007 годов. Его функциональное предназначение как по субъективным, так и по объективным параметрам, сводилось к необходимости полной смены политических элит. За предыдущие пятнадцать лет люди от разрушительной политики и политиков-разрушителей просто устали, они у них уже не вызывали ни симпатий ни доверия. Не избавившись от этого груза перейти к созидательной работе невозможно. Из двух бульдозеров одного подъёмного крана не соорудить.
Собственно, на этой социально-экономической и морально-психологической базе и возник «конфликт интересов» общества и власти. Властям во что бы то ни стало хотелось удержать свои позиции, народу, наоборот, нетерпелось поскорее избавиться от опостылевших, намозоливших глаза деятелей, которые стали вызывать отвращение одним своим видом.
Скорее всего, именно по этой причине процесс начавшихся на постсоветском пространстве народно-демократических революций обрел облик, характерный для неустойчивых эмоционально-психологических состояний. Вчера по отношению к властям – высочайший рейтинг политического доверия и симпатии, завтра – катастрофический провал, антагонизм, приводящий вчерашних кумиров практически к свержению. Так случилось с Шеварднадзе, Кучмой, Акаевым.
Кто следующий? Ведь Грузия, Украина, Киргизия населены не космическими пришельцам. Там живут такие же, как и мы бывшие советские люди, у которых и чувства во многом одинаковые, и мысли общие, и поступки схожие. Кто поручится, что, пройдя практически одинаковый путь, граждане России, Беларуси, Молдовы поведут себя в аналогичных ситуациях не так, как это сделали наши бывшие грузинские, украинские, киргизские сограждане?
Так что в смысле причин происходящего, пусть в общих чертах, можно считать, мы разобрались. Власти не сумели откликнуться на вызов времени о необходимости полной кадровой «зачистки» постсоветского пространства, политическое харакири оказалось им не под силу. Эту работу в итоге взяла на себя народная политическая самодеятельность.
Но дальше-то что? Первая эмоциональная волна схлынет, настанет пора заниматься конкретными делами. Нужно будет разгребать воз проблем, который накопился за предшествующие годы. Решать прежние проблемы как прежде, с той лишь разницей, что с новыми людьми, вряд ли получится.
Процесс начавшихся на постсоветском пространстве народно-демократических революций поставил на повестку дня отнюдь не вопрос о качественном кадровом совершенствовании власти, не о новом выборе между конкурирующими идейно-политическими платформами партий, борющихся за депутатские мандаты, президентские, министерские и губернаторские кресла. Речь отныне идет, по сути дела, о необходимости создания совершенно новой управленческой модели, которая должна коренным образом изменить существовавшую до сих пор практику отношений между властью и народом. Прежняя модель вписывалась в концепцию парламентской, представительной демократии, суть которой определялась формулой «борьбы за власть».
В ходе событий в Тбилиси, Киеве и Бишкеке, появились первые признаки того, что на политической повестке дня оказались уже не вопросы борьбы за власть, а борьбы с властью. Один из показанных в телевизионном репортаже из Бишкека участников уличной революции произнес такую фразу: «Мы завоевали власть не для оппозиции, а для народа». Спросите, как это понимать? Попытаюсь объяснить.
В данном случае, как мне представляется, мы имеем дело уже не с парламентской, представительской, а с прямой, непосредственной демократией, отказывающейся от услуг каких бы то ни было политических посредников. В результате открывается перспектива формирования двухполюсной политической модели управления, построенной по принципу «власть и антивласть».
На первом из этих полюсов должна быть сосредоточена совокупная сила власти, объединяющая все политические и общественные структуры, участвующие в борьбе за власть, на втором, – противостоящем первому, – должен, по всей видимости, организационно и политически сложиться Объединенный фронт народного протеста. Генеральным штабом такого фронта в России могла бы стать анонсированная президентом Общественная палата. Вот только принцип её комплектации в таком случае должен быть совершенно иным, чем пока планируется.
Перспективу возникновения двухполюсной конфронтационной политической модели, построенной по схеме «власть и антивласть», в принципе не следует воспринимать как политическую диверсию или эпатаж. Особенно для России. На противоборство друг с другом российская власть и российский народ запрограммированы по сути дела генетически. Фразу «Любая власть для черни ненавистна. Она любить умеет только мертвых», А.Пушкин вложил в уста Бориса Годунова вовсе не ради остро – красного словца.
Так Пушкиным была сформулирована одна из важнейших закономерностей исторического развития России. В этих словах ключ к пониманию того, почему наша страна добивалась наивысших успехов именно в те периоды, когда отношения между властью и народом были весьма далеки от пасторальной идиллии, скорее наоборот, находились в состоянии жесточайшей конфронтации. Не особенно вдаваясь в подробности и детали, перечислю лишь некоторые из таких периодов, которые принято считать не только наиболее успешными, но даже звездными.
Это время Ивана Грозного, эпоха Петра I, царствования Екатерины Великой и Александра II. И, наконец, самый мощный рывок, который обычно связывают с именем реформатора Петра Столыпина, как и все вышеперечисленные, произошел в период 1905 – 1912 годов на фоне мощных народных протестных движений, бунтов, восстаний и даже революций.
Перечисленные примеры позволили мне в одной из полемических дискуссий высказать мысль, что наиболее продуктивным способом самореализации России является «борьба с самодержавием». Во всяком случае российская власть только тогда начинает, что называется «чесаться», когда ее «припекает» снизу, как если бы под ней была не страна, а раскаленная сковородка. Прокатившиеся по России в начале года протестные выступления пенсионеров лишь подтвердили это.
Урок январских протестных выступлений помог не только пенсионерам, а миллионам людей понять, общаться с собственной властью через разного рода посредников – депутатов, чиновников, общественных и политических деятелей, вплоть до криминальных авторитетов, – дело хлопотное и неэффективное. С постсоветскими властями нужно действовать напрямую.
Стоило народному протесту выплеснуться наружу, обрести массовый характер, как «проштрафившиеся» министры тут же оказались «на ковре» у президента. Со всех сторон посыпались заверения, что допущенные ошибки будут исправлены в кратчайшие сроки. А главное, – впредь ничего подобного не случиться. В подведомственных вотчинах – в социальной сфере, в деле медобслуживания, тепло – и электроснабжения, в системе ЖКХ, вообще в нынешней повседневной жизни будет наведен порядок.
Но все эти заверения и звучали неубедительно и воспринимались вяло. Всем было ясно, отныне против власти будут работать не новые, свежеиспеченные, а именно старые ошибки. Наступил час расплаты за реформаторскую поспешность, за хроническое пренебрежение интересами миллионов людей. Январские массовые протестные выступления поставили на повестку дня вопрос не столько исправления ошибок, сколько политической материализации народной воли.
Специфика не только России, а опыт всего ближнего зарубежья, состоит в том, что здесь практически отсутствует полноценная оппозиция. Во всяком случае ее потенциал и практическая дееспособность крайне низки. Это происходит вследствие того, что все возникшие или возникающие на постсоветском пространстве политические партии или общественные структуры воспринимают политический процесс исключительно как борьбу за власть. За депутатские мандаты, президентские, губернаторские и министерские кресла. При таком положении дел постсоветская власть деградирует, загнивает, начинает обслуживать только себя. Народ это понял хотя и поздно, зато окончательно и, похожие, навсегда.
25 февраля, выходящая на телеканале ТВЦ информационная программа «События. Время московское» провела опрос на тему о том, чем, собственно, определяется степень заботы власти о народе. Было предложено три варианта ответа. Первый – конституцией и законами. Второй – совестью руководителей. Третий – угрозами, возникающими для самой власти непосредственно в народной среде. Опрос продолжался, что называется в самый «прайм-тайм», с 18-ти до 21 – го часа. Результат ошеломляющий. Число телезрителей, согласившихся с первыми двумя вариантами ответов, было крайне незначительным, едва перевалив за сотню. Зато с мнением, что власть начинает шевелиться, лишь ощутив угрозу собственному положению со стороны самих граждан, согласились около 10 тысяч человек!
Все больше людей начинают понимать, что за удовлетворение своих требований надо выступать непосредственно, целеустремленно и организованно, объединяя усилия не только по признакам социальной или профессиональной принадлежности, – сегодня пенсионеры, завтра транспортники, послезавтра студенты, – но и выдвигая более общие требования, касающиеся системных вопросов управления, конкретных направлений государственной политики.
В социологии есть закон: если статистически фиксируемые настроения и состояния массового сознания достигают 12-15 процентов, то это неизбежно побуждает носителей этих настроений к самоорганизации, сплочению, координации действий. Сегодня в России, как уже говорилось, уровень протестных настроений достигает 20-и и более процентов. На этой базе, скорее всего и сформируется революционный полюс конфронтационной политической модели. Его предназначение будет состоять в организационном оформлении широкой народной оппозиции нового типа, которая в отличие от прежних партийно-политических оппозиционеров будет видеть смысл и цель своего существования не в борьбе за власть, а в борьбе с властью.
Отсюда, от этого полюса, должен будет постоянно исходить импульс атаки на любую власть какой бы она ни была по персонально – качественному составу или идейно-политической ориентации. В случае возникновения и организационного оформления этого полюса в России может возникнуть инструмент эффективного, не отягощенного конформизмом посредников, воздействия на власть. На то, как у нас говорят, и щука в реке, чтобы карась не дремал.
Чтобы эта «щука» действительно появилась необходимо превратить уже достаточно явно заявившее о себе движение общественного протеста, в движение политическое. Для этого в него придется, как того требуют теория и практика, привнести идеологию, которая коренным образом меняла бы постановку вопроса о взаимоотношениях народа и власти. Заявка на такую идеологию, которая могла бы стать политической платформой Объединенного фронта народного протеста, на мой взгляд, уже подана – это идея борьбы не за власть, а за её устрашение, без претензий на завоевание депутатских мандатов и президентско-министерских кресел.
Кстати, всё без исключения революции происходили именно из-за того, что по какому-то трагическому недомыслию находившиеся к этому моменту у власти люди, воспринимали политический процесс только в одной из присущих ему, - этому процессу, - ипостасей, то есть исключительно как борьбу за власть. На самом деле политический процесс – ещё и борьба с властью. Если это обстоятельство не учитывать, не создавать вполне сознательно возможностей для снятия неизбежно возникающего на фронтах борьбы с властью напряжения, происходят бунты, мятежи, революции.
Однако это, быть может, и не лишённая смысла, но всё-таки теория. А что делать конкретным властям, в том числе российским, если они уже оказались или вот-вот окажутся в предреволюционной ситуации. Сидеть, сложа руки и дожидаться, пока не пробьет роковой час?.. Вовсе не обязательно. Чтобы определиться с характером и содержанием собственного политического поведения и действий властям следует понять одну простую вещь: предотвратить революционные народные выступления вполне можно, чего нельзя, так это обратить вспять процесс, которым эти выступления вызваны к жизни.
Значит необходимо в собственных интересах и интересах страны произвести тотальную кадровую зачистку политического пространства по собственной инициативе, не дожидаясь пока этого потребует улица. Я уже писал как-то на страницах «Политического журнала», что по целому ряду признаков Президент Российской Федерации В.Путин уже давно исподволь начал готовить акцию по делегитимизации нынешней российской власти. Не исключено, что ее полное обновление, включая правительство и парламент, может произойти гораздо раньше, чем это предусмотрено конституционным регламентом. Этого требует не столько политическая, сколько психологическая целесообразность.
В этом случае, вполне вероятно, России удастся избежать не только цветочно-фруктовых, но и кустарно-березовых революций. Но вслед за этим все равно придется ломать голову над модернизацией политической модели управления, приспосабливая ее не под хрестоматийные стандарты демократии, а под насущные потребности страны и народа.
Не только допускаю, но практически уверен, идея конфронтационной управленческой модели, построенной по схеме «власть и антивласть», отнюдь не всюду и далеко не у всех как в России так и в ближайшем зарубежье, а может и дальнем, встретит одобрение. В ответ на вполне понятные возражения и даже претензии могу лишь обратить внимание оппонентов на то обязательство, что в своих рассуждениях я пытался оперировать исключительно достоверными фактами и объективно обусловленными аргументами. Никаких подрывных целей не преследуя.
Наоборот, считаю, что перспектива возникновения конфронтационной управленческой политической модели соответствует объективному вызову времени, тому состоянию, на котором находится сегодня уровень развития демократии. Этап, связанный с реализацией ресурсов представительского управления, где всё было построено на использовании возможностей выбора между различными кандидатами и претендентами на власть, себя исчерпал. Сегодня демократия вышла на рубеж, когда во главе угла оказываются не пожелания, запросы и поручения, а непосредственные требования, адресованные властям напрямую. Так что конфронтационная модель, о которой идёт речь по сути дела несёт в себе не разрушительный, а созидательный потенциал.
Вспомните диалектику: любой живой дееспособный природный или общественный организм, это воплощение и единства и борьбы противоположностей. Поэтому, пора привыкать к тому, что противоборство между властью и народом с использованием методов прямого воздействия на власть, включая манифестации, пикеты, акты гражданского неповиновения, становиться делом обычным. Чем скорее эти отношения противоборства формализуются, воплотятся в конфронтационный механизм управления, тем лучше. Хотя я, конечно, понимаю, процесс формирования такой модели, не обойдется без серьезных издержек и потерь.
Но ведь аналогичные соображения не удерживают ученых-физиков от разработки моделей управляемой термоядерной реакции, способной стать неиссякаемым источником энергии, так необходимой миру. С моей точки зрения конфронтационная управленческая политическая модель несет в себе отнюдь не меньший энергетический потенциал, чем управляемая термоядерная реакция. Правда, для понимания этого потребуется не обремененный идейно-политическими предрассудками здравый смысл, а в дополнение к нему еще изрядная доля мужества.
Виктор Гущин,
политолог.