Этими словами писатель, драматург, историк и даже с уверенностью можно сказать прекрасный чтец, мастер слова начал свое общение с бакинцами. Уютный зал театра UNS, заполненный зрителями замер в ожидании чуда. И чудо свершилось.
Всего одна встреча состоялась в Баку с Эдвардом Радзинским. Выкроить для бакинцев время, которое расписано у него по минутам, было нелегко, но приглашение из Баку он принял, потому как много хорошего слышал об этом театре «Uns» и его директоре Наргис ханым Пашаевой. В этот день пришли послушать Радзинского посол Доброй воли ЮНЕСКО и ИСЕСКО, руководитель Фонда Гейдара Алиева, депутат Милли меджлиса, первая леди страны Мехрибан ханым Алиева с дочкой Лейлой, ректор Летной академии Азербайджана Ариф Пашаев, ректор Дипломатической академии, заместитель министра иностранных дел Хафиз Пашаев, председатель ЦИК Мазахир Панахов, министр экологии и природных ресурсов, который недавно вернулся из успешной арктической экспедиции, став первым представителем тюркского мира среди покорителей Южного полюса, Гусеин Багиров, председатель Госкомитета по делам семьи и женщин Иджран Гусейнова, председатель государственной комиссии по приему студентов Малейка Аббасзаде, директор Азгосфилармонии имени Муслима Магомаева, замечательный пианист Мурад Адыгезалов, главный режиссер Русского драматического театра имени Самеда Вургуна Александр Шаровский и многие другие узнаваемые лица.
«Для меня, - читал со сцены Эдвард Радзинский,- Сталин, можно сказать, самый близкий человек, потому что я с ним провел последние пять лет. Все пять лет мы не расставались. Я писал о нем роман. Поэтому я имею право рекомендовать себя как последний узник культа личности.» И далее продолжал: «Есть такая очень утешительная формула, которую придумал великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин - «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Любой бунт народный бессмысленный и беспощадный,» - говорит Радзинский хорошо поставленным голосом и четкой дикцией. Каждое сказанное им слово бьет по нервам. Ничего лишнего - ни жеста, ни звука, ни одного лишнего слова. Его слушаешь как под гипнозом и не просто запоминается все, что он говорит, а мы с первых слов становимся его единомышленниками. Что удивляет слушателя - интонации, страстная убежденность в голосе. Нет, он не похож ни на фронтового комиссара, ни на политического трибуна. «Бунт французской революции тоже бессмысленный и беспощадный,» - напоминает Радзинский, который не просто рассказывает о событиях - он воссоздает время. И когда говорит, что в Париже в одну ночь убили сотню священников - он не просто перечисляет цифры. Он напоминает, как герцогиню, самую красивую женщину Европы, не просто убили, ей отрубили голову, вырвали сердце, выпачкали дерьмом, поглумились над телом и понесли к тюрьме Марии Антуаннеты. И делал это цивилизованный народ Европы. Голос Радзинского становится стальным, он заполняет все пространство театра и продолжает: «Любой бунт бессмысленный и беспощадный. У нашего бунта была одна страшная особенность. В массе наша революция вырвалась из крови двух войн. Первая - 1905 года - из крови русско-японской войны, вторая из крови самой страшной войны за всю историю тогдашнего человечества - первой мировой войны. Не только в России - по всей Европе ненависть стала признаком патриотизма, когда в Германии не ставили Шекспира. И вот из этой крови, из этой ненависти вырвалась вторая революция. Но после каждой революции приходит смиритель, и он точно такой, какой была революция. У нас свой азиатский смиритель, плоть от плоти нашей страшной азиатской революции - Сталин».
И когда Радзинский рассказывает о том, как «бог ехал в пяти машинах» и как «мы все ходили под богом, с богом почти что рядом» - это не просто литературные вкрапления. «Я читал его особые тетради, он занимался буквально всем: переменками в школах, какой величены они должны быть, ему сообщали о том, что дурачат иностранцев, которых привезли показывать высотное здание, убеждая, что там будут жить рабочие и крестьяне. В театре обсуждают пьесу об Иване Грозном - стенограмму посылают ему. Он знает все, что происходит в стране. Никита Сергеевич Хрущев, забыв, что ничего нельзя делать без хозяина, выступил в «Правде» с предложением об укрупнении колхозов, - напоминает Радзинский. - И вот уже Никита Сергеевич пишет большое письмо, он благодарит Иосифа Виссарионовича Сталина за то, что он вовремя указал на его ошибку. И как школьник извиняется за свою ошибку.»
Но шло время, и вот уже Радзинский напоминает о том, когда культ вождя пошатнулся. «Случилось самое страшное - из страны ушел страх». И этот страх возвращали и восстанавливали. И вот Жданов, по словам Радзинского, «маленький человечек с отечным лицом, он пил и имел лицо пьяницы», произносит свою знаменитую речь, в которой клеймил гениальную поэтессу Анну Ахматову и других представителей интеллигенции. Закончил Жданов речь словами: «А почему до сих пор они топчут землю в садах и парках нашего города?» И произнес их так, что нашу интеллигенцию в минуту наградили вновь страхом и немотой». Страна в это время жила под опустившимся железным занавесом, изолированная от всех. Все все знали о каждом. Когда умер Маленков, у него дома при обыске нашли 58 томов прослушек,» - рассказывает историк, и все эти факты, вроде бы разрозненные, складываются в единую мозаику.
Радзинского трудно читать. Еще труднее записывать его слова. Его нужно слушать, потому что даже в истории он остается драматургом. Его выступления - это не академические лекции. Это моноспектакли - с минимумом выразительных средств, но потрясающим по силе воздействием.
Сразу после встречи Эдвард Радзинский дал эксклюзивное интервью газете «Эхо».
На первый вопрос он ответил прямо в зале, предварительно сказав, что его ему задают всегда. Это и понятно: он автор замечательных пьес о любви. И задали Эдварду Радзинскому вечный вопрос - о женской душе. А он в ответ рассказал замечательную историю:
- Я решил, как все, ухаживать за девушками, но учитывая свои возможности я должен был придумать, как это сделать. И я придумал. Дело в том, что в это время вся интеллигенция увлекалась произведениями Франсуазы Саган. Я никогда не читал произведений Франсуазы Саган, но я стал им рассказывать ее роман. Я рассказывал им свой роман и в зависимости от необходимости направлял сюжет романа в нужном мне направлении. Делал я это не бездарно (смеется). В последствии, когда я приехал в Америку, увидел там девушку, которую десять лет назад заставлял слушать «роман» Франсуазы Саган, она мне сказала: «Я здесь в Америке все время хочу прочесть тот самый роман, который ты мне рассказывал.» Мысль о встрече с Франсуазой преследовала меня всюду. В Париже поставили очень модный спектакль, пришли многие известные люди Франции, и я сразу же спросил: «А Франсуаза Саган тоже пришла?» Все шло мирно, я вернулся в Москву, началась перестройка. Была такая иностранная комиссия, оттуда мне позвонили и сказали, что к нам в СССР приезжает Франсуаза Саган. «Мы знаем, - сказали они, - что вы ее очень любите, поэтому решили, что встречать ее должны именно вы.» И я пошел. Мне дали огромный букет и толстенную тяжелую книгу, которую Фоансуаза Саган ни за что не смогла бы поднять и держать в руках. Книга эта называлась «Москва». И я стал ждать. Открылась дверь, и вошла делегация. Впереди шла Франсуаза Саган - просто красавица. У нее была челка, как у Мирей Матье, и тоже черная. А замыкала делегацию наша дама в кофте с большим носом, как положено представительнице иностранного отдела. И я, преисполненный вдохновения и ужаса, как бы она не спросила про тот роман, начал произносить большую речь, и Франсуаза на чистом русском языке шепотом сказала мне: «Я не Франсуаза, Франсуаза вон та, в кофте». Эта дама в кофте была похожа на Франсуазу Саган не больше, чем я. Это был мой первый опыт писать роман от имени женщины. С тех пор я этим не занимаюсь».
Беседа наша продолжилась в грим-уборной - и на фоне четкого осознания того, что с опущенным занавесом Эдвард Станиславович еще не ушел со сцены. Узнав, что мы из газеты, он мгновенно «собрался» и вновь стал таким, каким мы видели его на сцене - собранный, улыбчивый, готовый к диалогу. Еще секунда - и вот уже Наргиз ханым Пашаева представляет Радзинскому народного писателя Азербайджана, председателя Союза писателей нашей страны Анара. Мы стали невольными свидетелями разговора двух писателей, которых еще до встречи объединил творческий проект: Радзинский написал сценарий по произведению Анара, по этому сценарию был снят фильм, который теперь обсуждали авторы.
* * *
Биографическая справка
Популярный сценарист и исторический публицист Эдвард Станиславович Радзинский родился в Москве 29 сентября 1936 года. Его отцом был известный в те годы драматург и член Союза писателей СССР С. Радзинский. В качестве сценариста Эдвард Радзинский дебютировал в 1960 году, после окончания Московского историко-архивного института. Первая пьеса писателя «Мечта моя Индия» была поставлена на сцене МТЮЗа - Московского театра юного зрителя. Однако широкая известность к Радзинскому как к талантливому сценаристу пришла только после того, как в московском Театре имени Ленинского комсомола один из самых модных режиссеров СССР того времени - Анатолий Эфрос поставил его пьесу «104 страницы про любовь». Затем эта пьеса Радзинского стала основой фильма «Еще раз про любовь», в которой блестящую партию сыграли Татьяна Доронина и Александр Лазарев. После такой мощнейшей рекламы пьесы Эдварда Станиславовича стали расходиться по советским и зарубежным театрам, как «горячие пирожки». Вскоре Радзнский перерос театр и стал работать для кино и телевидения, в том числе, начиная с середины 80-х годов, в редком даже в наши дни жанре исторического телерассказа. В 90-е годы Радзинский всерьез увлекся темой личности в истории и стал не только писать крупные прозаические произведения об исторических личностях, но и продолжил свои выступления на театральных подмостках в жанре литературного монолога.
Настоящими бестселлерами этого времени стали его книга «Сталин» и роман, посвященный Николаю II и его семье. Они не только были изданы у нас в стране и с восторгом приняты читателями, но переведены и изданы за рубежом. Как говорят, один из последних романов в этом жанре - «Александр II», прочитал президент США Джордж Буш-мл. Ставшие модными в России спектакли по исторической трилогии Радзинского «Лунин», «Беседы с Сократом», а также «Театр времен Нерона и Сенеки» также были поставлены на сценах различных стран мира. Успех книг и постановок побудил Эдварда Станиславовича сесть за работу над новой книгой о Сталине. Много пересудов и недомолвок вызывали и вызывают телевизионные авторские циклы Эдварда Радзинского, которые он называет «Загадки истории» и ведет, начиная с середины 90-х годов прошлого века. Сам он называет их просветительскими. Радзинский является академиком Российской академии телевидения ТЭФИ, председателем попечительского совета литературной премии «Дебют», сопредседателем Литературной академии - жюри национальной премии «Большая книга», а также ряда других известных организаций.
***
- Кем вы себя больше ощущаете во время выступлений и просто по жизни, драматургом или историком?
- Я скажу так - я не драматург и не историк. Я писатель, пишущий об истории. Это совершенно другое. Если говорить о герое моего сердца, то это Карамзин, замечательный писатель, который писал об истории. При этом как историк я никогда не пишу того, что указано просто в документах, там обязательно есть исследование, и если я не могу найти новых документов, я просто не пишу. Так что во всех этих четырех биографиях (Радзинский имеет в виду романы о Николае II, о Сталине, Ленине и Екатерине) есть новое слово.
- Пусть не покажется вам странным мой вопрос. На какую аудиторию вы пишете? Известно , что вашу книгу на свое ранчо в Кроуфорде взял Джордж Буш-младший.
- Для кого я пишу? Я пишу для себя... Я пишу для того, чтобы удовлетворить те вопросы, которые у меня есть к этому герою и к себе самому. И следует признаться, что в какой-то мере это все равно литература.
- Сегодня со сцены прозвучала ваша фраза, что история в России - это официант, который подает то, что ему заказали.
- Знаете, это касается не всех историков. К сожалению, это касалось, касается и будет касаться истории России. В России история - это политика, обращенная в прошлое.
- Означает ли это, что для того, чтобы изменилась политика, надо изменить отношение к истории?
- Нет. Это должны делать люди сами. Никто сейчас, кроме каких-то их личных интересов, не принуждает. Это не время Сталина, это не время даже большевиков. Человек может писать, в принципе, и может издавать, потому что для этого просто надо найти деньги и издателя. То что это вопрос в данном случае понимания ситуации. Очень часто это делается искренне во имя пользы, для воспитания молодого поколения. К сожалению, история обстоятельства не учитывает.
- После книги о Сталине, что лежит на вашем рабочем столе? Чья биография привлекла внимание писателя Радзинского?
- После Сталина я написал книжку о Ленине, но раньше будет издана огромная книга о Екатерине, она уже почти готова.
- Если не ошибаюсь, у вас есть книга «О себе». Она действительно о себе или просто так называется?
- Многие считают, что она об Анатолии Эфросе. Именно он поставил пять моих пьес. Эфрос - великий режиссер. Но эта книга не просто воспоминания. У этой книги другая задача - как бы вернуть в книге все эти спектакли, в которых играли самые знаменитые актеры... Доронина, Гафт, Гундарева, Саввина, Неелова, Немоляева, Андрей Миронов, Евгений Миронов, Ульянов, Басилашвили...
- Такой успех ваших пьес, их ставят не только в лучших театрах России, но и мировые сцены предоставляют им свои подмостки. Что заставило вас оставить театр?
- В стране началась перестройка, а это значит, что перед нами открылись невиданные ранее возможности, появилась возможность получить доступ к недосягаемым ранее документам. А это означало я смогу осуществить проект, о котором мечтал еще в студенческие годы, когда учился в Историко-архивном институте. Смогу объяснить многим, что как всего три дня понадобилось для того, чтобы не стало огромной страны.
- Если поначалу трудно было представить, чтобы вы оставили такой успешный проект, как театральные пьесы, постановки, фильмы, а теперь еще трудней представить вас без исторических романов. И все-таки известна конкретная дата перехода от одного жанра к другому?
- Можно сказать, да. Это 1989 год. Именно в этот год открыли архивы, и я получил возможность держать в руках документы, которые раньше были просто недосягаемы для писателей. Моя обязанность была как можно быстрей предать их гласности. И я сделал это. Я опубликовал их. Я напечатал в «Огоньке» показания нескольких цареубийц, участвовавших в расстреле царской семьи. Возможно, практичнее было бы приберечь их для своей книги. Но я считал, что сегодня у нас перестройка. Как будет завтра, трудно предположить. Я спешил. Я боялся опоздать.
- Вы были знакомы и даже кажется дружны с нашим земляком Мстиславом Ростроповичем. Ежегодно у нас в стране отмечают дни его памяти. Бакинские улицы носят его имя и имя его отца. Это удивительной души человек. Все, что касается его имени, нам очень дорого. Слышали мы о вашем необычном знакомстве с ним. Если можно, расскажите об этом.
- Мы действительно познакомились с ним не совсем обычно. Он полночи искал мой номер телефона, чтобы сказать несколько теплых слов о моей передаче, которую смотрел по телевидению - о Николае II. А какой роскошный подарок он сделал мне. Он купил на Sotheby`s огромный том документов, вывезенный во время революции из России! Это были протоколы допросов, которые проводила знаменитая комиссия Временного правительства. Допросы людей, связанных с Распутиным. Когда он мне позвонил, это было чуть ли не в половине третьего. Слегка картавя, представился: «Это музыкант Ростропович. Мы с вами не знакомы. Я хотел бы сказать вам...» И дальше он говорил очень добрые, хорошие слова. Он меня просто поразил. Я не знаю, могу ли я назвать еще одного такого человека, который полночи будет искать номер телефона, для того чтобы сказать несколько добрых слов. К сожалению, такое упорство рождается скорее противоположными чувствами. Душа у Мстислава Леопольдовича, кстати, он не позволял себя называть по имени и отчеству, он для всех был просто Слава, была очень доброй и молодой. Он источал радость. Он заражал ею других. Такое удается не многим, а вот ему это удавалось. Сейчас после смерти Ростроповича это стало уже легендой, как он на коленях простоял всю службу, когда хоронили останки царской семьи.
- В российской прессе была информация о том, что ваша книга о о Николае II увидела свет не у себя на родине, а за океаном. Это что - диссидентство или мессианство, то есть попытка сделать так, чтобы российскую историю знали не только в России, но и за ее пределами? И второе. Как это получилось, что вашу книгу редактировала лагендарная Жаклин Кеннеди?
- Следует сказать, что в непредсказуемой России время было неспокойное. Она, как и прежде, начинала не любить свое прошлое. Я не знал, как поступить. Решил посоветоваться. Мне посоветывали подождать. И я сдалал это. К тому же надо мной все время давлело завещание Николая II, «не мстить за него». Вот тогда и пришло решение сначала издать ее за границей, а потом уже у себя, в России. Жизнь показала, что совет мне был дан правильный. Впоследствии я понял важность этой идеи. Это даже пошло на пользу книге. Я как бы получил возможность посмотреть на нее со стороны. От этого книга только выиграла, особенно русский вариант К тому же в Штатах у книги оказался прекрасный редактор - Жаклин Кеннеди-Онассис. Она работала тогда в издательстве «Дабл дэй».
- У нашей газеты есть традиция в конце беседы рассказать для наших читателей какой-либо курьез, произошедший с вами. Наверняка есть такой?
- Вообще-то, признаюсь, со мной курьезов происходит не так уж и много, даже, может быть, совсем не происходит. Но вот один я, кажется, вспомнил. Он был, правда, давно. Однажды я шел на генеральную репетицию спектакля по своей пьесе «Театр времен Нерона и Сенеки» в Театре имени Маяковского. Вместе со мной шла американка, художественный руководитель нью-йоркского театра «Кокто репетори». Я очень нервничал, потому что именно в этот день Министерство культуры должно было или запретить или разрешить пьесу. Американка, увидев огромную толпу около театра, пришла в неописуемый восторг от того, что столько людей пришли на спектакль. «Пришли лишь потому, что прочитали пьесу...» Но она не знала, что есть у такой популярности и обратная сторона.
В театре Ленинского комсомола шел спектакль, поставленный Эфросом по моей пьесе «Снимается кино». Толпа, желающая попасть в театр, была громадная. Милиция, приглашенная специально навести порядок, явно не справлялась со своими обязанностями. Ситуация становилась неуправляемой. На спектакль не смог попасть писатель Валентин Катаев. Его так сильно сдавили в толпе, что ему пришлось вернуться домой. Но самое страшное произошло потом. Следует сказать, что тогда еще я не выступал по телевидению и меня мало кто знал в лицо. И вот я иду к театру, милиция и дружинники наводят полный порядок, и один дружинник, как следует врезал одному из тех, кто усиленно рвался внутрь. Это был я. Мне врезали в глаз. Все бы ничего, но случилось это на глазах у моей мамы. Что потом случилось с милиционером, история, как говорится, умалчивает.
Д.Ахундзаде