Для чего власть ищет врагов?

«Как продемонстрировал провальный саммит в Хельсинки, омраченный загадочной смертью бывшего российского шпиона и нескончаемыми скандалами из-за нефти, газа и продуктовых санитарных норм, прогресс в отношениях между Евросоюзом и Россией напоминает беспомощные ковыляния», — так прокомментировала встречу лидеров России и стран-членов ЕС британская «The Financial Times».  «До следующего саммита, который должен состояться в мае, Евросоюзу необходимо выработать серьезную и единую политику, которая, прокладывая путь к сотрудничеству, тем не менее, не позволяла бы России диктовать условия. В отношениях с Кремлем Евросоюз не должен проявлять трусость, но это не значит, что нужно идти на открытую конфронтацию»,  полагает издание…
«Вскоре после терактов 11 сентября один мудрый российский ученый сказал мне: ’Не верь всему, что здесь Путин наговорил про то, как нам всем жаль, что случилось то, что случилось. Здесь очень многие ужасно рады тому, что американцам наконец дали по башке’. А несколько месяцев назад я услышал, как группа дипломатов обсуждает, как трудно вести переговоры с Россией. ’Они до сих пор садятся за стол переговоров, как во времена ’холодной войны’, — сказал один. — Если Запад чего-то хочет — значит, это плохо для Москвы’». Так оценивает ситуацию в России стране автор публикации в «The Guardian» Макс Гастингс. «Как бы там ни было, — пишет он, — Россия, к нашему полнейшему замешательству, возводит в ранг политики культуру государственного бандитизма, своему народу обещающую лишь репрессии и окончательный экономический развал, а остальному миру — страх и отчуждение. Мы за границей практически ничего не слышим о русских, которым удалось сделать состояние честным путем. Нет, во вселенной Путина инструментами обогащения становятся коррупция, насилие, порок и индульгенция на убийство — и все это в колоссальных масштабах.
’Российское национальное сознание определяется   сложными чувствами уязвимости, зависти и неприятия по отношению к Европе’, — писал о России выдающийся историк этой страны британец Орландо Файджес. В основе всех отношений Путина с остальным миром лежит требование оказывать ему уважение и гнев в ответ на отношение Запада, которое в России считают снисходительным. Эти взгляды разделяет и его народ, и это наиболее сильный фактор столь широкой общественной поддержки его политики…
Реакция русских на то, что Запад не выказывает по отношению к ним должного уважения, очень часто неотличима от действий хулигана в электричке, избивающего ни в нем не повинного пассажира, потому что ему не понравилось, как тот на него смотрел. Еще с незапамятных времен насилие государства составляет здесь неотъемлемую часть государственной политики…
Конец ’холодной войны’ все больше и больше выглядит злой шуткой, какие время от времени играют боги с человечеством. Мы с радостью бросились праздновать день падения стены, уход в историю той эры, когда Восток и Запад грозили друг другу взаимным ядерным уничтожением. Но сегодня мы видим, что стоило России получить энергетическое богатство, как работать с ней стало еще сложнее…
В основе политики Путина лежит курс на восстановление мощи и влияния старого Советского Союза. Вряд ли это можно сделать, ставя перед собой цели, которые на Западе посчитают заслуживающими одобрения» — заключает «The Guardian».
«Кремлевский лидер ошибается, если полагает, что может взять на вооружение не только советские методы, но и советский политический жаргон — продолжает тему итальянская "La Repubblica".
Может ли оказаться, что оппозиционная журналистка Анна Политковская, убитая у себя дома в Москве, и бывший секретный агент Александр Литвиненко, отравленный в изгнании, в Лондоне, станут для Путина тем же, чем Джакомо Маттеотти и братья Россели стали для Муссолини? Разумеется, две российских жертвы не ослабят ту крепкую хватку, в которой Путин держит Кремль, точно так же, как итальянские мученики не подорвали могущество Муссолини, — напротив, казалось, что эти убийства лишь укрепили его, полагает газета.
Можно даже предположить, что призраки Литвиненко и Политковской не помешают международной общественности (и, прежде всего, Европе) ткать все более тесную сеть политических и экономических взаимоотношений с Россией. В Хельсинки этот тезис был подтвержден договоренностями, достигнутыми в ходе саммита Россия-ЕС, а также двусторонними заявлениями, подчеркивавшими обоюдное желание преодолеть те экономические препятствия, которые мешают возобновлению соглашения о сотрудничестве. Если между Москвой и Брюсселем и существуют разногласия, то они пока что лежат в области финансов, а не политики.
И, тем не менее, кремлевский лидер ошибается, если полагает, что может взять на вооружение не только советские методы, но и советский политический жаргон. В Хельсинки он именно так и поступил — во второй раз за несколько недель, — дав пренебрежительный ответ тем, кто требовал у него отчета о судьбах Политковской и Литвиненко. Он упомянул о преступлениях мафии на Западе и напомнил, что и в Европе ’случаются нераскрытые политические убийства’.
Складывается такое ощущение, что вновь звучат нелепые речи прежних советских дипломатов: когда в их присутствии поднимался вопрос о трагическом положении с правами человека в СССР, они в ответ напоминали о существовании индейских резерваций или негритянских гетто в США. А также обвиняли Запад в намеренном нагнетании бессмысленных ’политических спекуляций’ — точно так же, как сделал российский президент перед журналистами.
С этой точки зрения, Путин допускает двойную ошибку. Во-первых, он не понимает, что логика, согласно которой существует разделение на ’нас’ и ’вас’, может оказаться применима при холодной войне, потому что она является диалектическим продолжением военного противостояния. Но она не может использоваться и в том случае, если целью диалога является создание предпосылок для глобального партнерства, а не сохранение равновесия террора, как это происходило тридцать лет назад", — считает «La Repubblica».
«Если цель Кремля состоит не только в том, чтобы продать нам газ и нефть, но и в том, чтобы привлечь в Россию необходимые ей западные капиталы и технологии, он должен сделать так, чтобы страна казалась, если не полностью демократической, то как минимум стабильной и внушающей доверие. Убийства несогласных с властью журналистов или нашедших убежище за рубежом бывших шпионов никоим образом не указывает на стабильность и не вызывает доверие.
Однако самая серьезная ошибка Путина состоит в том, что он недооценивает внутриевропейский политический дискурс. По отношению к России Европа непрестанно пытается достичь компромисса между своей реалистичной сущностью, воплощенной такими великими государствами, как Германия, Франция и Италия, и идеалистической сущностью, воплощенной новыми членами Союза, а также теми, кто, подобно Великобритании, проявляет чуткость к американской точке зрения. Реалисты хотят вести с Москвой бизнес и полагают, что движение России в сторону демократии и плюрализма уже невозможно повернуть вспять. Идеалисты видят в Евросоюзе символ искупления ’холодной войны’ и опасаются, что Москва может вернуться к тоталитарной, имперской, биполярной логике.
До сих пор во внутриевропейской дискуссии перевешивали реалисты; Евросоюз обратился к России с примирительным выражением, выразил огромное желание заключать сделки и даже постарался отыскать точки соприкосновения с Кремлем, с тем чтобы сдержать однополярный подход Буша на международной арене.
Однако нельзя сказать, что это направление действий не может быть обернуто в другую сторону. И Путин неправ, если он (как представляется) полагает, что в политике всем заправляют великие континентальные державы, которые априори навязывают всем принципы, определяемые собственной непосредственной экономической выгодой. Шаги Европы навстречу России являются плодом непростого, потребовавшего больших усилий компромисса между двумя европейскими сущностями, который был достигнут исключительно потому, что реалисты смогли доказать своим партнерам и избирателям, что все опасения относительно Москвы (пока что) чрезмерны.
Но что если ситуация изменится? Что если война за путинское наследство (или за очередное, на сей раз бессрочное, продление его мандата) начнет вестись при помощи политических убийств? В таком случае тактика Европы, в конце концов, изменится. И внутри Евросоюза опасения тех, кто по-прежнему видит в Москве скорее угрозу, чем возможность, возобладают. Таким образом, вновь разверзнется та пропасть, которая, как казалось, закрылась с завершением холодной войны», — предостерегает «La Repubblica».

Комментируя прошедший в Хельсинки саммит Россия-ЕС, многие западные издания акцентировали свое внимание на политической риторике его российских участников, которая, причем уже не в первый раз, была воспринята европейскими наблюдателями как жесткая и амбициозная. Чем это вызвано? Чем вообще объясняется постоянный поиск и обозначение врагов где бы то ни было — в Европе, на постсоветском пространстве, внутри страны … Ответить на эти вопросы МиК попросил Машу Липман, эксперта Московского центра Карнеги:

- Мне представляется, что поиск внешних врагов, который действительно часто встречается в речах официальных российских лиц — это часть того стиля государственного управления, который существенно напоминает советский стиль. Я хочу подчеркнуть именно стиль, а не содержание. Потому что, конечно, система государственного управления сегодня существенно отличается от советской. Но именно стиль во многом  напоминает тот, что помнится с застойных времен.
Это риторика, в которой присутствует великодержавность и мотив «осажденной крепости», согласно которой «все против нас». Это риторика деления на своих и чужих, причем, как правило, эти чужие или они же враги не конкретизируются, а используются в конструкциях вроде «кое-где у нас порой», «нам подбрасывают» и т.д., и именно подобные обороты создают ощущение, то враги у нас кругом, без уточнения того, кто именно эти враги.
И в целом, создается довольно противоречивая картина, так как одни и те же силы и даже в высказываниях одних и тех же лиц, оказываются то партнерами, то врагами. И такая намеренная неясность, намеренная мутность поддерживает ощущение того, что мы на самом деле живем в каком-то враждебном мире, где опасности нам угрожают отовсюду. Причем не только снаружи, но и изнутри.
Потому что в список врагов попадают не только, если пользоваться советской терминологией, «агенты мирового империализма» и, если  ориентироваться на сегодняшнюю терминологию и вспомнить, как характеризовал это президент — некие силы, желающие «откусить от нас кусок пожирнее». Туда попадают и внутренние враги, в разряд которых относят разные категории людей — от фашистов до либералов, которые при этом нередко смешиваются все в одну кучу.

- А чем вызван, на ваш взгляд, этот стиль? Власть не уверена в себе, чувствует шаткость своего будущего положения, или же она просто самоутверждается таким образом, создавая образ, призванный навевать страх на ее  политических оппонентов?

Я думаю, что это означает, что государственная риторика нуждается в создании именно такого образа России, который власти наиболее привычен. Потому что, еще раз повторю, стиль государственного управления во многом  черпается из той эпохи, когда нынешняя властная элита только делала карьеру в государственных органах, преимущественно, в органах государственной безопасности. И это тот стиль, который более для нее естественен, более ей привычен. И именно к нему она тяготеет, чем дальше, тем больше.
Это, на мой взгляд, такой антимодернизационный проект государственного управления — в том, что касается общения власти с народом. И когда такого рода риторика используется, мне представляется, что таким образом происходит не столько мобилизация общественной энергии на позитивное развитие страны, сколько попытка распространить у российских граждан ощущение того, что кругом враждебные силы. И что именно государство должно с этими силами справляться каким-то ему одному известным образом, и в его дела не нужно лезть, а нужно ему в этом вопросе довериться и не мешать.

- Многие эксперты, анализируя ужесточающуюся риторику российской власти, отмечают, что этот процесс обусловлен надвигающейся избирательной кампанией, чтобы было легче мобилизовать электорат вокруг борьбы с общим врагом, и на этой волне более успешно раскрутить преемника Путина, который этой самой жесткой риторикой и прочими качествами будет заметно отличаться от других. Вы разделяете эту точку зрения?

Мне кажется, что задача мобилизации электората не особенно стоит. И свидетельством тому является недавно принятый Госдумой закон об обмене порога явки. Это показывает, что сегодняшняя правящая элита готова пожертвовать легитимностью, хотя бы частично, и ограничить базу своей власти теми людьми, которые послушно ходят на выборы по советской привычке, потому что власть велит ходить на выборы и  голосовать надо за начальство…
Это для меня является свидетельством того, что, по крайней мере, на сегодняшний день вопрос мобилизации электората абсолютно не стоит. Напротив,  я считаю, что ужесточающаяся риторика отражает проект демобилизационный, в котором дистанция и отчуждение власти от граждан только увеличивается.
Если вдуматься, то на сегодняшний день граждане власти не слишком и нужны. Они не нужны власти, потому что основной доход происходит от продажи энергоресурсов, в которой занято небольшое количество людей, а не налоговая база его определяет. И они не нужны потому, что страна не собирается ни с кем воевать.
Нужно, чтобы достаточное количество этих граждан, причем  планка достаточности сильно снижена, пришло и проголосовало «как надо».  И все!
Но чем действительно сегодня эта правящая элита озабочена — это тем, чтобы расчистить политическое поле полностью от конкурентов, чтобы даже сама мысль о политической конкуренции не возникала. Для этого на протяжении последних нескольких лет осуществляется  целый ряд разнообразных мер. В том числе, разрабатываются меры по максимальному затруднению оказания финансовой поддержки нелояльным власти политическим силам, и напротив,  облегчению финансовой поддержки и ее упрочению для сил лояльных. Также это изменение избирательного законодательства с тем, чтобы никаких новых сил, никаких самостоятельных и независимых от Кремля сил на политическом поле не появлялось.
И то, о чем мы как раз говорим, эта риторика поиска врагов, направлена, в частности, на то, чтобы небольшие на сегодняшний день политические фигуры или группы были максимально маргинализованы, дискредитированы и ассоциированы как раз с этими самыми врагами — то ли они на их деньги, то ли они с их голоса поют. И если маргинализация и дискредитация оказываются недостаточными, то у власти все равно есть возможности либо нейтрализовать эти силы, либо действовать в их отношении более жестко.
Все эти меры,  я повторяю, направлены на то, чтобы полностью очистить политическое пространство от конкурентов и обеспечить свободу маневра пропрезидентским силам, и практически на сегодняшний день эта задача уже реализована.