Война в детском сознании

Подведены итоги конкурса «Война в моей жизни», объявленного больше года назад Санкт-Петербургской правозащитной организацией «Дом мира и ненасилия». В начале мая лауреатов конкурса награждали в Северной столице.
Встреча лауреатов-школьников из разных регионов России в Петербурге стала первой не только для организаторов конкурса, но и для самих участников.
«Чеченские дети смогли впервые увидеть русских детей, своих сверстников, в большом городе. А детям из других регионов страны, лауреатам конкурса, удалось познакомиться с чеченскими детьми, услышать их пережитую боль и страдания», — рассказывает организатор конкурса, представитель правозащитной организации Дом мира и ненасилия Елена Виленская.
Желание участвовать в этом конкурсе изъявили 183 школьника из разных уголков России. На адрес петербургской организации были присланы не только сочинения, но и рисунки, стихи, как на русском, так и чеченском языках.
Лауреат конкурса Анастасия Савыкина из Красноярского края в своей работе четко подметила: «..во всей огромной стране нет такого малого или большого населенного пункта, которого бы хотя бы косвенно не коснулась эта война». Действительно, война коснулась не только самого маленького лауреата конкурса Юсупа Халидова из села Мескер-Юрит Шалинского района Чечни, потерявшего родителей, но и Дарью Чечикову из Краснодарского края, папа которой во время военных действий находился в служебной командировке в одном из районов Чечни.
Для членов жюри было не простой задачей увидеть, как преломляются в детском сознании трагические события. «А для меня, как для чеченца, живущего вне родины, особенным было найти сочинения, в которых дети проникаются болью другого и могут сопереживать», — поясняет петербургский художник Султан Абаев. Пример тому — небольшой отрывок из сочинения Анастасии Савыкиной:
"…Я дома. Меня окружили заботой любящие родители, мне тепло и уютно. Я люблю свой дом, с удовольствием хожу в школу. У меня много важных дел и много времени впереди, чтобы эти дела переделать. И, кажется, что мой мир прочен, и долговечен, и ничто не может нарушить мирного течения этой счастливой жизни…
И вдруг — репортаж по телевизору из Чечни, и я ясно начиная понимать, что мир этот хрупок, и ненадежен, что он может разбиться на мелкие осколки в любой момент. Передо мной вдруг ясно предстает картина ежедневного сражения: погибают люди, рушатся здания, чеченские города и села становятся похожи на руины Второй мировой… А ведь совсем недавно в них жили счастливые люди, которые любили, растили детей, работали и отдыхали… Теперь в этой мясорубке гибнут и чеченцы и русские… Мое сердце сжимается от боли, когда я вижу такие телевизионные «картинки». И совсем невыносимо смотреть на замученных, убитых горем, уставших, потерявших надежду, кров, здоровье и дорогих людей женщин-чеченок с маленькими ребятишками на руках и пожилых людей, доживающих свой век с тупой болью в глазах…. Нет покоя Чеченской земле, нет покоя и всей огромной России……"
Похоже, сегодняшние школьники (лучшие из них, талантливые, думающие) действительно не перестают задумываться о причинах войн. Самая сильная сторона их сознания — естественное человеческое разумение. Сопереживание беде, здравый смысл, готовность принять чужую беду, как свою.
Шамсудин Бешиев из Лаха-Варадинской школы Грозненского района Чечни закончил свою работу стихами:
Чечня моя, голоса твоих детей
Слышны во всех уголках мира.
Если народ твой рассевается как пыль,
В чем смысл жизни нашей?

Село Закан — Юрт расположено на возвышенном плато, что своей северной стороной тянется вдоль Сунженского хребта, а его южная кромка образует обрывистый левый берег реки Сунжа. Здесь, в подножии села Закан-Юрт, все три большие реки Ачхой Мартановского района — Асса, Фартанга и Сунжа,- сливаются в одну, которая отсюда дальше, собирая воды более мелких речушек и родников, входит в черту Грозного под общим названием — Сунжа.
Кажется, день был 28 или 29 месяца октябрь; часть дожидавшихся своей очереди моих родственников и я вместе с ними решили попробовать выехать в сторону Ингушетии.
Трасса Баку-Ростов, по которой нам предстояло ехать, была настолько заполнена машинами и пешими людьми, что выехать на нее с нашей дороги, ведущей к ней из села Закан-Юрт, было крайне затруднительно. Мы все же смогли влиться в общий поток машин, идущих в Ингушетию, и медленно направились в сторону границы. Колонна то и дело останавливалась, а затем снова продолжала свое движение, вселяя некоторую надежду на возможность скоро покинуть охваченную военной тревогой Чечню. Между тем, скорость дальнейшего продвижения стала заметно угасать. И вскоре мы совсем остановились. Из сообщений, приходивших спереди, стало ясно, что обещанного коридора на выезд из Чечни сегодня может и не быть. Граница оказалась закрытой. И казавшееся нам поначалу хоть и медленное, но все же какое-то продвижение через границу, на самом деле оказалось всего лишь плотным заполнением транспортом в несколько рядов всей трассы и прилегающих к ней обочин, от границы дальше в сторону Грозного. Мы, ехавшие на двух автомобилях — тентованном УАЗе и грузовике «ГАЗ-53» — какой-то неведомой силой, подгонявшей нас потоком машин, без промедления были разведены по разным колоннам и тут же зажаты сзади следующим за нами другим транспортом. Пробка образовалась настолько плотной, что без какой-либо угрозы опоздать вовремя тронуться, в случае, если вся это большая колонна придет в движение, я мог
спокойно наблюдать за происходящим вокруг. Скопление техники и людей представляло зрелище какого-то большого базара. Где, правда, не было ни паники, ни излишней нервозности. Хотя тревожное состояние нескрываемо присутствовало на лицах людей.
Транспорта здесь было всех мыслимых марок и годов выпуска. С последней моделью «Мерседес — Бенц», с пассажирами в опрятных одеждах, соседствовал огромных размеров трактор «Т — 150» с двумя прицепами, где кроме детей и женщин было много домашней утвари и мелкой живности: овцы, куры, гуси, телята. Они вели себя на удивление смирно, словно и люди и животные одинаково чувствовали общность надвигающейся беды и готовы были терпеливо встретить её.
На всем протяжении нашего движения к ингушской границе, выстрелы из танков и тяжёлых орудий слышны были по обе стороны от трассы, а также позади нас — со стороны Грозного. Вертолеты непрерывно пролетали в ту и другую сторону, вдоль маршрута нашего движения. Летали они на очень низкой высоте, что доставляло нам много нервного беспокойства. Правда, обстрела непосредственно нашей колонны не было. Однако, разрывы бомб и снарядов можно было наблюдать из окна машины. Особенно близко они раздавались, когда мы проезжали через Самашкинский лес. Несколько самолетов очень долго и старательно бомбили лес по периметру и в середине. Позже нам сказали, что удары наносились по лесным дорогам и мостам через Ассу и Сунжу. Между тем, прибывающих машин становилось так много, что выбраться из этого «котла» при всем желании, было невозможно, пока не разъедется подъехавший после нас транспорт.
Раньше я думал, что в нашей республике много дорогих иномарок. Каково же было мое удивление смотреть на это скопление техники, которое, казалось, сплошь состоит из больших грузовиков и колесных тракторов с прицепами. Конечно, было и много легковых автомобилей отечественного производства. А вот дорогих иномарок — совсем не много. Возможно, обладатели дорогих машин выехали заблаговременно, а может быть, в моей памяти осталось впечатление от центральных улиц Грозного, где традиционно много собиралось машин иностранного производства. А грузовики и трактора в основном заняты на работах в сельской местности и поэтому они и небыли так заметны своим количеством в городе.
Детские впечатления о войне оказываются удивительно схожими, если даже их отделяют друг от друга целые десятилетия. Так, недавно, когда по телевизору начали показывать посвященные 60-летию Победы клипы с участием известных политиков и артистов, чьё детство пришлось на годы второй мировой войны, я обнаружил, что одни и те же события (бомбежки, артобстрелы, тревоги, эвакуация, отношения между людьми во время войны) без особых изменений, точно также воспринимаются и в наши дни. Я слушал их детские рассказы о войне и мне они были очень близки и понятны. Порой так точно они передают то состояние, которое я не раз испытывал на этой войне, что, кажется, они находились где-то рядом со мной.
Между тем, наше стояние в очереди к ингушской границе никакого продвижения не принесло. Вскоре стало известно, что в этот день военные и вовсе не собирались открывать границу. От этих новостей людей охватила легкая паника.
Взревели заведенные двигатели машин и тракторов. Время было уже послеобеденное. И все прекрасно понимали, что на ночь оставаться здесь без видимых перспектив быть пропущенными через границу — затея очень опасная. И поэтому засветло нужно было добраться до места, где можно было относительно безопасно переночевать.
Наши машины, подчиняясь общему хаосу, охватившему всю колонну, начали разворачиваться, толкая и ударяя то в одну, то в другую, из находящихся рядом машин. Уазик, в котором находился я, смог относительно проворнее, чем наш грузовик развернуться и вклиниться в колонну, которая двинулась в обратный путь. Мы намеревались вернуться снова в Закан. Движение назад было очень медленным. Наверное, двигались мы обратно с той же скоростью, что и туда утром. Утром, видимо, мы были подгоняемы желанием побыстрее пересечь границу и встретиться со своими родственниками в Ингушетии. Разочарование и усталость за день сделали обратный путь более продолжительным и утомительным. Канонада, между тем, усилилась. Разрывы снарядов и бомб, кажется, вплотную приблизились к нашему маршруту. Два самолета несколько раз пролетели над колонной на очень низкой высоте, так что снизу отчетливо видно было, как шевелятся различные части на их крыльях. Раньше мне казалось, что крыло самолета сплошное, одно целое, а снизу я увидел, что оно просвечивается по разным линиям вдоль и поперек.
Доехав до перекрестка, откуда дорога вела к Закану, дядя Бова свернул налево и, отъехав метров 20–25 , остановился, чтобы дождаться грузовика с вещами. Я, моя двоюродная сестра Умма, дядя Бова и его жена Хадижат — все, кто находился в машине, вышли из нее, чтобы немножко отдохнуть. В это время со стороны станицы Ассиновская, откуда мы приехали, донеслись раскаты мощных разрывов от разорвавшихся бомб или авиационных ракет и вскоре над движущейся колонной снова пролетели самолеты. Дядя Бова крикнул нам, что самолеты бомбят колонну, и приказал женщинам немедленно спрятаться в водопропускной трубе большого диаметра, что проходила под трассой. Началась страшная паника. Люди не знали, что делать. Одни оставались на местах, другие старались скрыться. Мы же спрятались за кроной большого дерева, что стоит недалеко от дороги, лицом к дороге, по которой двигалась колонна, и спиной к Закану. Один из самолетов пролетел прямо над дорогой со страшным ревом, другой на некотором отдалении. Взрыва не последовало. Потому, как прикрывавший собой дядя Бова немножко отпустил меня, прижатого им к дереву, я понял, что самолеты уже миновали нас. И мы начали наблюдать за их полетом, пытаясь угадать их дальнейшее поведение. В поле зрения у нас оставался один из них, который свернул направо и, сделав большой разворот, со стороны солнца снова зашел над колонной. Дядя Бова, как и прежде, прижал меня с собой к дереву. И на этот раз так сильно, что я ощутил, как потрескавшая кора старого дерева больно врезалась мне в щеку, и тяжело стало дышать. Через какое-то время шум самолета поравнялся с нами и раздался оглушительной силы взрыв. Земля под нами содрогнулась с такой силой, что я на какое-то мгновение потерял ориентацию относительно земли. Дерево, за которым мы стояли, несколько раз наклонилось в ту и другую сторону под таким большим углом, что мне показалось — его вырвало с корнями, и оно вместе с нами сваливается на землю. В воздухе просвистели какие-то осколки, с шумом пронеслись несколько крупных фрагментов. Взрывной волной с дерева сорвало много веток: крупных и мелких. Большинство из них упало далеко позади нас. Некоторые, более мелкие, падали рядом с нами, но они не причинили нам никаких серьезных ушибов и порезов.
Мы вышли из-за дерева и увидели ужасную картину. Рядом с мостом через не- большую речку взрывом бомбы раскидало машины, что шли по трассе в сторону Грозного. Повсюду лежали разбросанные разноцветные домашние вещи: одеяла, подушки, ковры, одежды. Среди этих вещей я не сразу смог различить некоторых людей, которые лежали и сидели вперемешку с ними. Несколько легковых машин были сильно разбиты. Стекла были выбиты почти у всех машин, которые я мог видеть.
Мое внимание привлек грузовик КамАЗ. Он стоял на левой обочине дороги, развернутый в направлении, обратном движению колонны. Кузов и кабина машины были разорваны в клочья. Однако он стоял на колесах, хотя и спущенных. Рядом с ним лежало несколько человек. Повсюду ощущался сильный запах гари и слышен был женский плач и крики. Дядя Бова запретил мне подходить близко к пострадавшим, а сам побежал к ним на помощь. Я стоял и не мог шевельнуться, не мог понять, что происходит. Вскоре, на мое удивление, уцелевшие машины относительно быстро начали разъезжаться. Люди, видимо, боялись, что самолеты могут вернуться снова.
Разбитые машины и разбросанные вещи остались лежать. Раненых погрузили в машины и тоже отправили куда-то. Наверное, чтобы просто отвезти их подальше от этого места. Дядя Бова быстро собрал нас к машине. Мы отъехали по направлению к Закану, параллельно течению речки на мосту, через которую произошла эта трагедия, и через метров 250–300 снова остановились, чтобы дождаться отставшего от нас грузовика. Судьба находившегося в ней другого моего дяди, Абы, нас сильно беспокоила, особенно когда мы узнали, что самолеты сбросили несколько бомб рядом с дорогой через Самашкинский лес.
Дядя Бова направился к ручью, чтобы помыть руки. Я последовал за ним. Вода в ручье мне показалась испачканной какой-то краской. Эта была какая-то странная краска. Она тянулась длинноватыми нитями и не полностью растворялась в воде. Увидев мое удивление, дядя Бова сказал, что это кровь пострадавших во время налета и добавил, что некоторых из раненых обмывали в ручье для точного установления места поражения, чтобы остановить кровотечение. А некоторые сами заходили в воду, чтобы смыть с себя кровь и грязь. «Вот, опять получилось, что воды Валерика окрасились в кровавый цвет. Который уже раз» — сказал он, поворачиваясь ко мне.
«А что, речка эта называется Валерик?» — спросил я его. «Да, это та самая речка Валерик, о которой писал Лермонтов много лет назад», — сказал он, обреченно качая головой. И снова обратился ко мне: « Ты не читал Лермонтова? В школе не проходили?». Я напомнил ему, что перешёл только в пятый класс. И то, что мы проходили по Лермонтову — это всего лишь стихотворения «Парус» и «Утес», а про «Валерик», сказал я, не слышал. Он начал читать не известного мне Лермонтова:

Хотел воды я зачерпнуть…
Но мутная волна
Была тепла, была красна.
Галуб прервал мое мечтанье,
Ударив по плечу; он был
Кунак мой; я его спросил,
Как месту этому названье?
Он отвечал мне: «Валерик»,
А перевесть на ваш язык,
Так будет речка смерти: …

То, что речка «Валерик» неоднократно становилась «речкой смерти» на протяжении своей истории, конечно же, не ее вина. Таковым ее делают безответственные люди. Речка сама по себе чиста и безвредна.
Вскоре благополучно подъехал отставший от нас грузовик, и мы вместе тронулись по направлению к Закану. В машине ехали молча. Каждый, видимо, думал о чем-то своем. Или все думали о том, что довелось увидеть и пережить нам в этот день. А у меня в голове все вертелась строчка из только что услышанного стихотворения: «Один враждует он — зачем?». Мысли не давали покоя. Наверное, поэт имел в виду таких, как этот летчик, что полчаса назад на людей сбросил бомбу.
Мы уже миновали мост через Сунжу. Машины шли на подъем, и я через лобовое стекло увидел, что небо все еще оставалось прозрачно голубым. Слава Богу, мы успели вернуться в Закан засветло.
Нашей надежде скоро оставить это село и уехать в Ингушетию не суждено было сбыться. Здесь нам довелось провести долгую военную зиму. Пережить нескончаемые обстрелы и бомбардировки, увидеть, как через село проходили покидавшие Грозный боевики. Несколько раз село блокировалось федеральными войсками. За два часа все его жители и беженцы, а это больше 20 тыс. человек, по приказу генерала Шаманова покинули его, и через три дня снова вернулись сюда.
Обо всем этом рассказ еще впереди, если на то будет воля Всевышнего.

Сочинение ученика 11 класса Лаха-Варадинской школы Грозненского района Чеченской республики Бешиева Шамсудина (лауреат конкурса)

Чечня моя, голоса твоих детей
Слышны во всех уголках мира.
Если народ твой рассевается как пыль,
В чем смысл жизни нашей?
Последние десять лет Чечня не знает покоя, а сознание многих чеченцев изранено. В прежние времена в годы лихолетья наши предки укрывали свои семьи и стариков в ущельях гор. А когда в 1944 году началась новая война, чеченцы снова поднялись к очагам своих предков.
Но горы уже не могли укрыть своих детей от авиации и дальнобойной артиллерии, укрываясь от войны, мы поднимались в горы, спускались на равнину, переходили с места на место, не решаясь покинуть родину. Но во время последней войны негде было прятаться — смертельная гроза гремела по всей Чечне.

Пришли наемники в село,
Нас танками давили,
Самолетами бомбили,
Земля казалась адом
И смерть ходила рядом.

Я слышал со слов своих родителей, что нелегкой ценой досталась советскому народу победа в Великой отечественной войне. Долгих 1418 дней наш народ шел дорогами тяжелейших из войн, чтобы спасти свой народ от фашизма.

Сталь закаляется в огне,
Мы знаем, а горе учит твердости людей.
Мы белым черное не называем,
Мы — всадники, и мы в седле сильней.

Холодный морозный день. Мою душу сжимала боль, тоска, предчувствия. Мне страшно было оставаться одному, меня останавливало чувство долга настоящего мужчины, сдерживали традиции, внушаемые отцом, мысль, живущая в глубине сознания. Мы все здесь оказались в одном ужасном положении на войне, которая не щадила никого. Бомбы, летевшие на территорию республики, не различали нас по национальности, вере и другим критериям. Геноциду подвергались не только русские, проживающие в Чечне, но в первую очередь чеченцы и другие. Я знаю, что не будет мирной Чечни без возвращения сюда русскоязычного населения. Мой народ всегда отличался своей гостеприимностью. Во время военных действий чеченские семьи из горной части республики приютили немалое количество русских их Грозного и других районов, где шли активные боевые действия, осиротевшие русские дети оставались жить в чеченских семьях. Мы являемся очевидцами, как русские дети находят своих родных, и их возвращают в свои семьи.

Да неужто хоть кто-то
Запретить может мне
Жить прекрасно и яростно
На этой земле?

Человек по своей природе ненавидит жестокость, агрессию, войны. Только человеконенавистник может начать войну, как мне кажется, такой человек не отличит благородство от низости, добро — от зла, черное — от белого. Он все себе позволяет, все допускает, лишь бы добиться успеха. Я знаю, что необходимо победить это черное зло, эту жестокость, свирепую банду убийц и насильников, иначе они поработят весь мир. Остановить войну в Чечне можно только мирными переговорами, а не с оружием в руках. Во время войны моя семья никуда не уезжала. Я видел смерть, слезы, страдания, за что? Вот что я хочу понять, но не могу, хотя я уже не ребенок, что же все-таки случилось. Я часто слышу, что война всегда кому-то выгодно. Вы мое старшее поколение, не судите меня строго, но этого я не хочу понимать, а тем более принимать. Я только хочу, где сейчас тетя Маша, которая пекла вкусные пироги, и где мой друг Тима, с которым я целый день гонял мяч? А где наша соседка вера, которая учила мою маму делать варенье. И еще хочу знать, когда мой родной город зацветет красотой и зеленью своих садов, зажурчит струями своих цветных фонтанов, снова будет удивлять и радовать всех архитектурой своих зданий. И когда в моем городе снова будут жить русские и чеченцы, украинцы и грузины, армяне и ингуши, и никогда никого не будет интересовать, кто какой национальности.

Не дай нам Бог
Опять судьбы такой,
Не дай нам Бог,
Ведь мы Твои творенья.
Пусть будут
И болезнь и не покой,
Но только пусть
Не будет повторенья.

«А в сердце щемящая боль…»
Сочинение ученицы 10 класса Подтесовской средней школы Красноярского края, Савыкиной Анастасии (лауреат конкурса)

Война… Что это такое? Впервые это непонятное для меня слово я услышала от своей бабушки, к которой приезжала отдыхать летом. Перед сном мы с бабушкой много разговаривали, она рассказывала мне о своем детстве, о своей жизни. Она говорила, что ее отец, мой продет, погиб на войне, и ее маме приходилось очень трудно одной поднимать детей в послевоенные годы. Еще будучи маленькой, я заметила, как говорят о войне: всегда с необъяснимой горечью, разочарованием, грустью, отчаянием и злостью. В толковом словаре я узнала лексическое значение слова война : «вооруженная борьба между государствами или народами, между классами внутри государства», но, как и раньше, это понятие я не осознавала, оно было где-то далеко-далеко и, казалось, никогда меня не коснется. Да, так действительно было…
К сожалению, сейчас я понимаю весь ужас этого маленького слова… Впервые воочию я увидела это своими глазами в «Новостях». Кажется, это был репортаж из Афганистана. Позже — с войны в Ираке и с непрерывных военных действии в Чечне. Для меня это было потрясением… На глазах просто слезы выступают, когда видишь молодых ребят, еще пожить-то толком не успевших, ежедневно рискующих своими молодыми жизнями. Рядом с ними погибают их товарищи и командиры, вокруг — кровь, трупы, пыль, кричащая толпа, смеющаяся автоматными очередями, ужас… Как можно спокойно реагировать на столь страшную картину?
Особо тронула меня чеченская проблема, ведь это происходит в наши дни. И я решила подробнее узнать об этом конфликте.

Оставим искать причины этого конфликта политикам, социологам, историкам. Меня заинтересовала другая проблема: чувства тех, кто воевал и тех, кто ждал их дома. Ведь во всей огромной стране нет такого малого или большого населенного пункта, которого бы хотя бы косвенно не коснулась эта война.
…Я дома. Меня окружили заботой любящие родители, мне тепло и уютно. Я люблю свой дом, с удовольствием хожу в школу. У меня много важных дел и много времени впереди, чтобы эти дела переделать. И кажется, что мой мир прочен, и долговечен, и ничто не может нарушить мирного течения этой счастливой жизни…
И вдруг — репортаж по телевизору из Чечни, и я ясно начиная понимать, что мир этот хрупок, и ненадежен, что он может разбиться на мелкие осколки в любой момент. Передо мной вдруг ясно предстает картина ежедневного сражения: погибают люди, рушатся здания, чеченские города и села становятся похожи на руины Второй мировой… А ведь совсем недавно в них жили счастливые люди, которые любили, растили детей, работали и отдыхали… Теперь в этой мясорубке гибнут и чеченцы и русские… Мое сердце сжимается от боли, когда я вижу такие телевизионные «картинки». И совсем невыносимо смотреть на замученных, убитых горем, уставших, потерявших надежду, кров, здоровье и дорогих людей женщин-чеченок с маленькими ребятишками на руках и пожилых людей, доживающих свой век с тупой болью в глазах…. Обе враждующие стороны теряют людей, и мир и покой. Нет покоя Чеченской земле, нет покоя и всей огромной России. И что же чувствуют матери и отцы, сестры и жены тех русских солдат, что воюют в мирное время.
И наш сибирский поселок, такой далекий от Чечни, не миновала война. 18 моих земляков служили в этой «горячей точке». Как изменила служба и армия их мировоззрение и внутренний мир, какие чувства испытывали их родственники и знакомые — вот круг вопросов, которые я пыталась выяснить из первоисточников. Бывшие войны, которых в народе зовут «чеченцами», неохотно идут на разговор по этой теме. Не прошло еще достаточно времени, не затянулись душевные раны, слишком свежи воспоминания…. Тем не менее, мне удалось поговорить с одним из них.
Рупп Андрей Викторович, друг моего папы, с декабря 1999 по 8 марта 2000 года служил в Чечне. В непринужденной беседе производит впечатление веселого балагура, но когда я задала ему вопрос на волнующую мены тему, нельзя было не заметить перемены в его лице, настроении, голосе. Ответы на мои вопросы были краткими, четкими. Андрей явно не хотел говорить на тему его службы в армии.

-Каково было ваше впечатление по приезде в Чечню?

- Нас не сразу доставили в Чечню. Сначала — в Моздок. Как ни странно, было спокойно… и даже не совсем страшно…

- А какие первые ощущения?

- Несправедливость и ненужность этого конфликта.

- Меняется ли, на ваш взгляд, человек после Чечни? Если да, то, как именно?

- Конечно. Постоянное напряжение там сделало меня более нервным.

Из этого разговора я многое поняла. Те, кто действительно там был, кто прочувствовал весь этот ужас, неохотно вспоминает, и уж тем более не шутят на эту тему, не гордятся, и не хвалятся этим. Они прошли не учебные сборы, они прошли настоящую войну, страшное испытание. И, вернувшись, домой, они стали другими, менее беспечными, более настороженными и мудрыми в свои двадцать лет, нежели их сверстники.
Безусловно, это испытание для солдат, но не стоит забывать и о чувствах их родных и близких. Мне удалось побеседовать с Закуновой Анастасией Владимировной, сестрой служившего в Чечне Степана Владимировича. Она рассказывала со слезами на глазах: "Брат служил в армии, писал письма, но о том, что поедет в Чечню, ничего не сообщал. Только потом, уже от туда, написал: «Мама и Настенька, не волнуйтесь. Я в Чечне, у меня все нормально». И почти никогда не писал о войне…. Только потом рассказывал, что находился в постоянном напряжении, и на всю жизнь запомнил: «Если кричат: „Аллах Акбар!“, значит — будут стрелять»…. До службы, обычно после футбола, ночью Степа кричал: «Гол!», а после — просто диким голосом орал, как резаный…. Мы с мамой места себе не находили…". Когда Степан вернулся домой, родственники не видели в нем прежнего сына и брата. Он стал другим, и снова болело сердце матери: как вернуть ребенка к мирной жизни, как восстановить его физическое и психическое здоровье? Известно, время лечит, но душевные раны будут напоминать о себе всю оставшуюся жизнь.
Война в Чечне вскрыла и еще одну, глобальную проблему — проблему отношений между нациями, народами. Академик РАН Нодари Симония — директор Института мировой экономики и международных отношений в одном из своих интервью сказал: «Эта проблема в громадной степени усилила националистические настроения значительной части русского населения, которые сводятся к одной фразе, что „их всех надо отсюда гнать“. Чечню же „огородить“ колючей проволокой и поставить вокруг танки». Я очень боюсь, что нынешним, вторым актом история чеченской войны не закончится.
Я тоже так считаю. Печально и опасно то, что незнакомый человек кавказской национальности подсознательно вызывает у многих из нас опасение, недоверие и страх. На кавказцев готовы сложить ответственность за многие несчастья, происходящие в России, и от этого страдают и ни в чем не виновные люди. Мое мнение таково — пока мы не добьемся толерантного отношения друг к другу, к другим национальностям и народностям, не создадим этой «почвы» для прекращения конфликта, ничего не сдвинется с места! Силой навязанную, проблему не решить, война лишь усугубляет и без того трудное положение на Кавказе. И, видимо, начинать надо с нас, молодого поколения России, которому жить в нашей великой стране еще многие годы. Объединяться, дружить, вместе решать стоящие перед миром задачи, помогать друг другу, быть терпимыми — вот шаги, которые помогут победить войну. И мы надеемся на мудрость нашего правительства, в руках которого судьба будущего Великой России.

Наталья Нестеренко, специально для «ЧО»