Казнь Саддама, или Другие правила

Если бы Нюрнбергский процесс состоялся сегодня, как восприняли бы европейцы смертные приговоры главным обвиняемым, потому как сегодня в Европе смертная казнь отвергается в принципе? Социологических опросов на эту тему сегодня в странах Евросоюза никто не проводит. Слишком провокационная, слишком опасная формулировка, и респондент оказывается перед слишком трудным выбором: или признать, что европейское табу на смертную казнь в некоторых случаях неприменимо, или же заявить, что газовые камеры, уничтожение целых народов и вторая мировая — этого для виселицы еще недостаточно.
Еще недавно рассуждения о том, какими бы оказались приговоры, если бы Нюрнбергский процесс проходил сегодня, казались отвлеченным морализаторством. Но сегодня, когда казнь Саддама Хусейна и смертные приговоры его подельникам — это мировая новость номер один, ситуация меняется коренным образом. Потому как большинство европейских политиков выступили категорически против смертных приговоров бывшим «багдадским халифам». Нет, конечно, до объявления Саддама Хусейна, Бандара аль-Тикрити и т.д. «невинными жертвами» дело еще не дошло, но о том, что смертная казнь неприемлема в принципе, в Европе говорят в открытую. И старательно не обращают внимания, что речь идет о применении химического оружия против целых городов, о том, что политических противников режима уничтожали целыми семьями, и семьями не в европейском, а в арабском понимании, что в тюрьмах организовывали специальные «комнаты для изнасилований»…
Конечно, понятно, что Европа уже шестьдесят лет не знает, что такое война. Что Нюрнбергский процесс, вторая мировая, Холокост и газовые камеры — это для большинства европейцев уже история, пусть даже очевидцы тех событий живут в соседнем доме и покупают хлеб в той же лавочке. Трагедий подобного масштаба Европа не знала уже более полувека, и теперь здесь могут позволить себе такую роскошь: рассуждать о том, что смертная казнь неприемлема в принципе, потому как судам уже гарантированно не придется рассматривать события, подобные тем, о которых шла речь в Нюрнберге. И, наверное, за европейцев можно было бы только по-человечески порадоваться, если бы на фоне своих претензий на роль этакого нравственно-политического камертона для всего мира европейцы не демонстрировали столь очевидную и вопиющую неготовность к адекватным действиям — да что действиям, просто к восприятию ситуации в условиях реальной войны, когда игра идет, увы, по совершенно другим правилам, если они там вообще есть, и уж тем более не в белых перчатках. Голландские миротворцы в боснийской Сребренице — пример, увы, слишком красноречивый: расквартированные в этом городе «голубые каски» ООН из голландского контингента не сделали ровно ничего, когда сербская армия пошла на штурм этого города, а затем устроила в городе чудовищную резню мусульманского населения. Именно после этой трагедии миротворцы ООН на Балканах были заменены на контингент НАТО. Потом под давлением международной общественности власти Голландии вынуждены были провести расследование, кое-кому из командиров пришлось уйти из армии, военные чины раздавали интервью: «у нас не было четкого приказа, у нас не было оружия, нас было слишком мало, чтобы вступить в бой с сербами», а потом, еще через пару лет, военнослужащих того миротворческого батальона наградили памятными знаками. За выполнение так сказать воинского долга в условиях боевых действий.
Формально, конечно, реакция на казнь Саддама Хусейна и балканский позор Голландии — события несравнимые. Но вот в основе лежит та самая неготовность европейцев к адекватным действиям в ситуации реальной, а не гипотетической войны, и при этом неважно, идет ли речь о Руанде или Боснии, о Халабдже или Ходжалы. Потому что только при такой вот «специфике менталитета» возможна ситуация, когда власти Франции наказывают за сомнение в армянской версии событий 1915 года, но при этом вынуждены комментировать обвинения в причастности к геноциду в Руанде, на фоне скандала о «тайных тюрьмах ЦРУ» европейские политики старательно обходят вопрос, каким образом будущие фигуранты дел о терроризме получали в странах ЕС статус политических беженцев, а затем умудрялись исчезать из-под полицейского надзора, как это было с Метином Капланом, из которого усиленно лепили образ «пострадавшего от недемократичных властей Турции». Или сокрушаться по поводу того, что у блокированного в своей резиденции Ясира Арафата нет свежих фруктов и овощей, и «забыть» выразить соболезнование властям Израиля после очередного кровавого теракта, устроенного палестинскими боевиками. И понятно, что с таким вот восприятием ситуации европейцы, конечно, могут по-прежнему играть роль политического камертона, но только в определенных случаях: если речь идет об оценке выборного процесса, прозрачности экономических и финансовых систем, однополых браках или правах сексуальных меньшинств. Но если говорить приходится о реальной войне, где национальность может стать смертным приговором, как это было в Карабахе, Руанде, Боснии, то здесь уже универсальность европейских оценок, скажем так, оказывается под вопросом.
Откровенно говоря, если бы речь шла только об авторитете самих европейских политиков, которые пытаются играть в шахматы на ринге, где идут «бои без правил», все было бы не так трагично. Но вся проблема в том, что такая вот вопиющая неадекватность европейцев оказывается весьма удобным поводом отвергать позицию ЕС, СЕ и т.д., и в тех вопросах, где их авторитет, откровенно говоря, подвергать сомнению не стоит: свобода слова, прозрачность и состязательность избирательного процесса, гражданские и политические права, независимость судов — очень легко отвергнуть все европейские рекомендации с порога и в «одном флаконе». И если Европа и впрямь намерена играть роль политического камертона, то этой роли для начала надо соответствовать.

Нурани